"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

Вдруг обернулся, словно почувствовав на себе (пустой) взгляд.

Увидел мелькнувшее далеко, в квартале от него, не по погоде теплое пальто высокого мужчины из школьного вестибюля.

…В себя Аркаша пришел уже дома, обливаясь ледяным по́том, с колотящимся сердцем и дрожащими руками. Без сменки: кулек куда-то делся. Ключи валялись на полу – он не помнил, как открыл дверь и почему их уронил. Обернулся, дернул ручку: фух, запер!..

Ноги не держали. Он сполз на пол, прислонился к стене. Сидел, стараясь не дышать слишком громко. Сквозь гул в ушах слушал подъездную тишину за дверью. Знал, что не сможет заставить себя посмотреть в глазок.

Вспомнил, где и при каких обстоятельствах уже видел этот пустой взгляд – хоть и на совсем другом лице.

Стиснул зубы, закрыл глаза – и заскулил от бессилия, ужаса, безысходности.

– Аркадий, это что там за причитания? – донесся из гостиной голос Натана Борисовича. – Ты, надеюсь, не позволил себе провалить экзамен и опозорить фамилию Худородовых?

«Блять», – подумал Аркаша, не открывая глаз и не прекращая подвывать.

– Хотя на этом этапе удивляться, безусловно, уже ничему не следует, – продолжал вещать отец. – Хулиганство, мордобой, разлагающее влияние улицы. Я не удивлюсь, если речь скоро пойдет об алкоголизме, наркомани'и и других пагубных приметах распада этой многострадальной страны.

Вдруг, после короткой паузы, рявкнул:

– А ну, сюда иди!

От неожиданности Пух перестал издавать звуки и выпучил глаза: никогда, ни при каких обстоятельствах, Натан Борисович раньше не употреблял дома таких («пролетарских», пользуясь его же собственным определением) выражений в таком злобном и требовательном тоне.

Однажды, когда Аркаша учился в третьем классе, он построил дома из диванных подушек, стульев и полотенец фортецию (это звонкое слово маленький Пух вычитал в книге про Петра I). В какой-то момент фортеция пала из-за взрыва порохового погреба. Никто, разумеется, дома ничего не взрывал и даже не поджигал (Аркаша был увлекающимся, но осмотрительным мальчиком); для взрыва ему потребовалось сначала заползти в фортецию, а потом резко выпрямиться. Диверсия удалась: стулья попа́дали, полотенца разлетелись по углам комнаты, а диванная подушка достала аж до люстры. Один из дюжины хрустальных лепестков которой покосился, издевательски медленно оторвался, грохнулся на пол и разбился в пыль.

Несколько часов, прошедших с того момента до возвращения родителей домой, маленький Пух провел в диапазоне состояний от холодной решимости до полномасштабной, со слезами и воем, истерики. Все следы существования фортеции он убрал, подмел хрустальные осколки с пола, и додумался даже не выкидывать их в мусор: родители могли обратить внимание на подозрительное помоечное поблескивание. А куда тогда?.. В окно? Нет, могут заметить соседи. Смыть в унитаз?.. Аркаша не был уверен, что осколки смоются, а проверять эту гипотезу как-то не хотелось: слишком многое стояло на карте.

Таким, зареванным, в задумчивости и с полным хрустальных осколков совком в руке, его и застали в коридоре родители.

И даже тогда никто на него так не рявкал.

Мама сквозь очень тяжело дававшуюся ей маску сдержанности говорила о необходимости ценить рабский труд родителей и материальные блага, достающиеся семье Худородовых благодаря этому самому труду. Папа бубнил в том смысле, что подвижные игры дома неуместны, но по глазам было видно: это он так, по родительскому долгу, без рвения.

– Я кому сказал, сюда подошел! Ты посмотри на него! Два раза им, сучатам, теперь повторять надо!

Сегодняшний Аркаша не поверил своим ушам. Никому, даже родному отцу, он больше не позволит разговаривать с собой в таком тоне!

Он не знал, что́ скажет, когда войдет в гостиную. Не знал, зачем, несмотря на боль, стиснул кулак. Не знал, как заставит Натана Борисовича извиниться.

Отец посмотрел на него из кресла поверх очков.

На коленях Натана Борисовича лежал его, Пуха, дневник.

Открытый на странице, где потомкам рассказывалось о решительности, бесстрашии и вреде курения на кухне.

62

– Гера так и дрыхнет там? – спросил Солдат.

– Так да, рубанулся. Часа два уж как храпит. Я говорю, Дим, плывет он; надо что-то уже поскорее решать, а то… Ну, сам понимаешь.

Джинн понял, что сейчас передавит, и скомкал свою тираду. Повозил прутиком в ямке с аккуратным костром, где грелись три банки тушенки и несколько завернутых в фольгу картофелин.

Чахлая лесополоса в наступивших потемках выглядела глухим лесом: и не скажешь, что буквально в нескольких километрах гудит трасса, в селе Мичуринском садятся ужинать, а на ближней стоянке дальнобоев сонно ухают и оседают огромные машины.

– Ладно, без него тогда сделаем, – как бы продолжил Солдат вслух свой внутренний монолог. – По факту доведем.

– Оп-па! – подкинулся Джинн. – Дай я? По-быстрому. Раз-два, вопрос закроем и перекусим как раз. А там и разбежимся, пока темно.

Солдат длинно на него посмотрел. Глаза боевого товарища светились масленым огоньком, по лицу блуждала полуулыбка. Джинн вскочил с бревна, на котором сидел, вытер руки о штанины и мотнул головой в сторону УАЗика – мол, добро́?

Солдат подумал еще немного. Все решения были уже приняты; девочка уже, в сущности, была мертва. Как это сделает Джинн, не должно было иметь значения, – но командира грызли нехарактерные для него сомнения. Что там говорил Якут в последние моменты своей жизни?.. «Злое перевесит, не уравняем никогда»?.. И что теперь, вот это всё гонять в голове, вместо того чтобы выполнять поставленные задачи?! Нет.

– Сиди, я сам, – сказал Джинну.

Тот опустился обратно на бревно, поворошил костерок и полез в карман за сигаретой. Даже не бухтел и не кривил лицо: так хотелось поскорее съебать из этой мутной лесополосы, подальше от всей этой мутной делюги. Даже в ущерб удовольствию. Заслуженному, как он искренне считал, всеми недавними неудобствами и головняками.

Солдат расстегнул чехол с ножом, висевший у него на поясе, и пошел к УАЗику. Стрельбы не хотелось: гильз он за собой никогда не оставлял, а искать их потом с фонарем в подлеске будет слишком геморройно. Да и мало ли: ночью тихо стало, трасса смолкла, вдруг услышит кто-то…

Поэтому – нож. Солдат любил НР–43 «Вишня» – старую, времен Отечественной войны, модификацию. Любил за ухватистую ребристую рукоятку, благородное прямое лезвие и, главное, вес: в «Вишне» было всего полторы сотни граммов. Для боевого ножа – как пушинка.

У машины остановился, еще раз прокрутил в голове всю последнюю цепочку мыслей. С сомнением посмотрел на Гурвинека – будить, нет?.. Тот дрых в слюни: сполз на землю, скособочился у колеса, свернулся, размеренно сопел. По идее, конечно, надо растолкать: делюга общая, все должны быть по курса́м принятых командиром решений. Даже