Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

«Прости, приятель! Конечно же, мы с тобой ещё йиго-го какие!» — Пилат по праву пользовался лошадиным лексиконом. Всё же он теперь больше конь, чем человек, если судить по прожитым годам в человеческом и лошадином теле.

Сам Пилат не понимал «механизма» пробуждения в лошадином теле. Единственно, он знал, что если на втором году жизни жеребёнок не чувствовал его, то оставался животным до конца своих дней. Должно быть, с Мушкилой они совпали характерами, такой же упрямый, злобный и жадный. Только жадность Мушкилы вылилась в его любопытство. Жеребята чувствовали Пилата по-разному. Вот у Мушкилы были «движущиеся камни» в голове. Мушкила быстро понял, что они дают полезные знания, упрямо и жадно «грыз» их. Такое было не впервые, но чувства Мушкилы, его переживания раз за разом пробуждали Пилата, вырывая его из забвения. Его яростная борьба с врагами вернула Пилату дыхание. А смерч ярости, сомнений, горечи и презрения к себе, когда Мушкила унял свою гордость и встал под седло Мустафы? О, как его понимал Пилат. Но разве он стал бы префектом, если бы не подчинился и не дал затянуть на себе подпругу? И чем это закончилось? Желание Мушкилы убивать своих всадников Пилат разделял. От переживаний Мушкилы за раненого Мустафу кома Пилата стала сном. Когда Мушкила увидел китаб — глаз Пилата приоткрылся и он чуть ли не силой пропихнул свои знания арамейского в лошадиную голову. Когда Мушкила возжелал научиться читать, Пилат окончательно проснулся. Горе Мушкилы после гибели Мустафы почти не тронуло жестокое сердце Пилата. Слишком много он видел смертей. Но Санча… Ах, Санча…

Санча так напоминала Пилату его младшую дочь. Непонятно чем, ведь непохожа внешне совсем, но сердце под слоем тёплого пепла всё ещё щемило тоской. С того момента полное пробуждение Пилата в теле Мушкилы стало вопросом времени. С каждым схожим совместным переживанием сознание Пилата всё глубже проникало в сознание Мушкилы.

— Мушкила, пойдём, — Санча толкнула бок коня коленом, — не заставляй меня на это смотреть!

Языки пламени добрались до тела Бертрана, но ни криков, ни стонов слышно не было. Должно быть, монах уже задохнулся в дыму или сомлел. Мушкила ничем ему помочь не мог, а радость от выполненного предназначения, которую он ощущал, казалось ему неуместной.

«Санче и вправду незачем на такое смотреть», — Мушкила развернулся и стал удаляться траурным медленным шагом. Охрана послушно двинулась следом, продолжая вертеть головами назад.

Самостоятельные мысли Мушкилы не удивили Пилата. Он их слышал временами. Сознания Пилата и Мушкилы не полностью слились. Или ещё не полностью слились. Но Пилат не возражал. Во-первых, не ему удивляться странностям, а во-вторых, так он чувствовал себя более живым. Свои многочисленные смерти Пилат помнил прекрасно, поэтому сильно нуждался в ощущениях, подтверждающих, что он ещё жив.

Предназначение. Испытание. Что же, свою часть Мушкила с честью выполнил, только вот что теперь делать ему, Пилату? Проклятый конструкт обманул его, и теперь ему вечно скитаться по лошадиным душам, лишь иногда вспоминая себя?

Пилат снова почувствовал возмущение Мушкилы и его посыл: борись, это тоже испытание. Брат Бертран рассказывал о том, что жизнь праведника разрывает круг перерождений, но как ему быть с его смертными грехами? А самоубийство? А сделка с конструктом?

Пилат видел только один путь.

Мушкила-Пилат остановился и развернулся к месту аутодафе. Он поднял голову и посмотрел в небо, туда, куда устремлялся слегка сносимый ветром сизый дым костра. Он начал молитву с аята Аль Курси, отвергая сделку с конструктом. Затем перешёл на родной язык Пилата:

«Credo in Deum Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae. Et in Iesum Christum, Filium eius unicum, Dominum nostrum, qui conceptus est de Spiritu Sancto, natus ex Maria Virgine, passus sub», — в этом месте Пилат спотыкался всегда, как не учи, — «Pontio Pilato, crucifixus, mortuus, et sepultus, descendit ad infernos, tertia die resurrexit a mortuis, ascendit ad caelos, sedet ad dexteram Dei Patris omnipotentis, inde venturus est iudicare vivos et mortuos. Credo in Spiritum Sanctum, sanctam Ecclesiam catholicam, sanctorum communionem, remissionem peccatorum, carnis resurrectionem et vitam aeternam. Amen». (110)

Но тут же продолжил:

«Ашхаду алля иляха илляЛлах ва ашхаду анна Мухаммадар расулю Ллах». (111)

Может показаться странной и противоречивой подобная молитва, включающая символы веры противоборствующих религиозных конфессий, но не для Пилата. Уж он лучше других знал правду. Просто Пилат задействовал все известные ему способы связи в попытке докричаться до одного единственного адресата.

«Раскаиваюсь во всех своих грехах: вольных и невольных. Верую, Ар-Рахим! ПРОСТИ И ОТПУСТИ МЕНЯ!»

Санча в этот раз не подгоняла Мушкилу, словно понимала, что он молится. Она и сама молилась за упокой души брата Бертрана. А потом всё равно терпеливо ждала, когда Мушкила перестанет пялиться на дым.

Мушкила-Пилат снова развернулся и пошёл к городу. Пилат перебирал свои грехи. Он их знал и помнил прекрасно, благодаря своей нечеловеческой памяти. Как и Мушкила, он ощущал их как тяжёлые камни в своей голове. Похоже, ему снова предстояла их «грызть» на пути просветления. Результаты ревизии поразили Пилата. Он остановился. Самый тяжёлый, взращиваемый им грех, грех алчности, первоисточник всех его бед, нашёлся не сразу. Пилат искал его среди «самых тяжёлых камней», но он оказался небольшим «рыхлым камушком». Многие его грехи человеческой жизни стали меньше. Он их так ощущал.

Мушкила-Пилат радостно всхрапнул и бодро зашагал вверх по дороге. Пилат понял: он прощён. Он был прощён с самого начала. Его лошадиные жизни — это не дьявольские козни конструкта, это божественный промысел, прямое вмешательство, это акт прощения. Возродись Пилат человеком, и грехи его только выросли бы. Уж себя-то Пилат знал и научился быть честным с собой. В лошадиной же ипостаси животная жизнь изменила самого и его отношение, а значит, и его грехи. «Нельзя искупить грех и грешить снова», — говорил брат Бертран. — «Только искреннее раскаяние, делающее невозможным повторное грехопадение, меняет душу».

«Испытание! Это новое Испытание, брат Мушкила!» — Пилат бросил последний взгляд на дым от костра:

«Прощай, брат Бертран! Надеюсь, больше не увидимся!» (112)

107 — Chivato — крадущийся (катал.), в переносном смысле проныра, шпион, стукач.

108 — Огневица — заражение крови, гангрена.

109 — Известное всем аутодафе означает «акт веры», а не сожжение на костре. Аутодафе — это религиозная церемония, включающая богослужение в церкви, проповедь, публичное покаяние