"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

Тип вертел лопоухой башкой по сторонам, «высматривал опасность».

– Пап, – вдруг сказала Ляся.

Ротарь уже пару минут думал, что всё это ему – снится: живая и, кажется, более или менее невредимая дочь в его руках; внезапный конец длившегося почти сутки кошмара; накрывшая его волна облегчения.

Теперь он уже не сомневался, что досматривает сон. Ляся не жевала слова. Не подвывала. Смотрела – ясными глазками. Говорила – чисто, ровно.

– Пап, – повторила дочь и аккуратно выкрутилась из ротаревского объятия. – Ты его не найдешь. Это мой друг. Он невидимый. Когда ему надо будет, он сам тебя найдет.

* * *

Водитель «Нивы» вынырнул из розовой ваты посреди Театральной площади. Ошалело огляделся.

Последним, что он помнил, был порог дома в селе Мичуринском и странная улыбчивая девочка, – и было это, судя по всему, много часов и километров назад.

Из-под капота валил дым, грязное лобовое стекло раскололось в нескольких местах, машину перекосоебило на левую сторону, – видимо, из-за давно пробитых шин.

– Что за хуйня, – прошептал в никуда дядька.

– Тот же вопрос, уважаемый. Из машины выходим.

Из проема, на месте которого еще недавно была пассажирская дверь, на него со злобным предвкушением смотрели гаишники.

73

Умирать Пух быстро передумал, но понимал: так дальше жить нельзя.

(По странному совпадению, именно эти слова в последнее время всё громче выкрикивали с кухни члены ЦК Новой Революционной Партии.)

Следующим порывом после того, как Натан Борисович надругался над дневником, было убежать из дома. Но, как вскоре выяснилось, у Пуха было несколько важных причин этого не делать.

Во-первых, Аркаша понимал: беглец из него так себе. В отличие от импульсивного Крюгера, он предпочитал любое действие продумывать и планировать. Поэтому вместо того, чтобы рвануть дверь, вылететь на лестничную площадку и больше никогда не возвращаться, он начал лихорадочно соображать: на сколько дней брать с собой еды и что делать, когда она закончится; какая понадобится одежда и где ее стирать, когда она загадится; куда, вообще говоря, ему бежать-то? К тете Ире (которую он никогда не видел) в Астрахань (в которой он никогда не был)? Или, чего доброго, в Теплозерск к отцовским Худородовым?! Так всё равно сразу позвонят родителям и с позором его вернут первым же поездом. Или что туда едет, в эту Астрахань?..

От этих мыслей у Аркаши ныла голова и еще сильнее портилось настроение.

Во-вторых, он не хотел дарить Натану Борисовичу ощущение победы над собой. Вообще-то, это его дело, что́ ему писать в собственном дневнике! А трогать чужие вещи – это без пяти минут воровство, как им с первого класса повторяла завуч по учебно-воспитательной работе Наталья Олеговна.

Отойдя от первого шока, Аркаша почувствовал за собой правоту. Сто раз в деталях прокрутил в голове, что́ надо было сказать отцу вместо бестолкового мычания. Мысленно разыграл по ролям, как должны были развиваться события. Даже специально исписал в дневнике несколько листов гадостями про отца, – чтобы тот нашел, прочитал, снова на него навыделывался – и получил достойный отпор!

Натан Борисович, правда, с того дня вел себя так, словно сына не существует: смотрел сквозь, не разговаривал и делал вид, что не слышит, когда Аркаша по запарке к нему обращался.

На следующее утро Пух перечитал написанное, покраснел и начал замазывать слова «скотина», «мразь» и «г***он», – хотя последнее с самого начала так и писал, со звездочками. На середине понял, что проще уже выдрать последние пару страниц из тетради; тщательно порвал их и выкинул в мусорку в уборной. Поначалу ему стало вроде бы полегче, но потом снова напрягло: получается, он не мог дать отцу отпор даже в письменном виде?! А как там тогда поживают бесстрашность и решительность? Или, может, их тоже на всякий случай зачеркнуть, чтобы потомки не смеялись?

Аркаша злобно шипел и продолжал себя накручивать.

В-третьих, одновременно начало происходить что-то непредвиденное и с маминой работой, и с отцовской партией («алкашей», мысленно добавлял Пух в последнее время).

Софья Николаевна возвращалась домой в непредсказуемое время, молча проходила в родительскую комнату и запирала ее на ключ. Из-под двери (Аркаша подслушивал) доносились лихорадочный стрекот клавиш калькулятора, бумажное шуршание и даже иногда приглушенные матюки.

Натан Борисович проводил на кухне заседания партбюро всё чаще и начинал их всё раньше. Почти каждый день почти с самого утра с кухни доносились (тут и подслушивать было не надо) звон стаканов и проклятья в адрес банды Ельцина.

Пух целыми днями торчал в гостиной, перечитывал по кругу затрепанную «Месть крысы из нержавеющей стали» Гарри Гаррисона – и чувствовал, как всё вокруг с каждой минутой становится хуже и хуже, – хотя, казалось бы, куда уж дальше.

Одним поздним днем, часа в три, мама ворвалась в квартиру так решительно, что споткнулась об обувь на входе и рассыпала пачку бумаг. Даже не попытавшись их поднять, вдвинулась в кухню.

Отец был один: печатал на машинке, курил одну за другой сигареты «Петр I», пил оставшуюся со вчера теплую минералку.

Увидев друг друга, старшие Худородовы одновременно рявкнули:

– Нам надо поговорить!

Пух за стеной навострил уши и на полпути остановил страницу, которую собирался было перевернуть.

Родители сразу перешли на полушепот, из которого тренированное Аркашино ухо выхватывало «ты скажи» – «нет, ты скажи».

Та-а-ак.

На кухне еще пошушукались, после чего Софья Николаевна заглянула в гостиную и фальшивым бодрым голосом сказала:

– Аркаша, а ты чего дома торчишь?! Иди на улицу, погуляй с ребятами. Смотри, погода какая хорошая!

Пух подумал, что родители подозрительно быстро забыли и о полученных им в ходе недавней прогулки пиздюлях, и об отсутствии в его нынешней жизни каких-либо «ребят».

– Мам, там жарко.

– Ну сходи, не знаю, шоколадку купи, – бодрость из голоса Софьи Николаевны начала пропадать.

– Сладкое вредно, – неожиданно для себя ляпнул Пух.

Отец на заднем плане издал презрительный звук.

– Родителям надо поговорить, – рявкнула наконец мама. – Иди проветрись!

– Я никуда не пойду! – Аркаша выпустил книгу из рук, вдвинулся в кресло поглубже и для верности вцепился в подлокотники.

Софья Николаевна начала было что-то говорить, потом вздохнула – и пошла в направлении родительской комнаты. Отец просеменил следом, старательно не встречаясь с Пухом взглядом.

За стеной сразу начали разговаривать на повышенных тонах.

– Натан, я так больше не могу!

О, подумал Аркаша. Может, разведутся?! Вот это было бы отлично! Он тогда, конечно же, останется с мамой, а отец пусть делает, что хо…

– Ничего-ничего, всё скоро изменится! Фамилия Худородовых будет греметь по всей стране – и даже