"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

в голову не приходило: он чувствовал, как перед ним вырастает огромная волна пиздеца. От которой не убежать, которую не пронырнуть насквозь, которую невозможно остановить.

Можно только ждать, когда она перекрутит тебя в своих внутренностях – и пронесется дальше, снося всё на пути.

– Але, малой! Ты глухой, еб твою?

Саша пришел в себя, с отвращением посмотрел на остатки бутерброда: колбаса была противная, как будто картонная. Выпустил его из рук (Берта подберет, подъест), поднял глаза.

За калиткой маячил незнакомый мужичок в джинсовой куртке и кепке-аэродроме, размахивал какой-то бумажкой, сокращался. Шаман собирался было сказать, что брат не дома, – но вспомнил прошлых визитеров и передумал. Спросил неуверенно:

– Чего тебе… вам?

– Та я по собаке ж, – сказал гость. – По объявлению.

Саша непонимающе хлопнул глазами.

– Говорю, объява ж по овчарке! Катаева, двадцать четыре? Але, малой! Соберись! Со-ба-ка! По объ-яв-ле-ни-ю!

Джинсовый мужичок сопровождал каждый слог щелчком пальцев.

Этот сухой костяной звук Шамана конкретно выбесил.

Он вскочил, перевернул табуретку, одним прыжком преодолел разделяющее их расстояние, рванул на себя калитку. Щеколда вылетела из рассохшегося дерева.

– Ты чего буровишь?! Сюда дай!

Саша вырвал бумажку из руки попятившегося гостя. Прочитал написанные знакомым почерком слова: «Продается овчарка, породистая, торг уместен». Адрес их дома. «Просмотр в любое время».

Прошипел «с-с-сука», поднял глаза: джинсовый всё правильно понял – и уже кособоко уебывал по Катаева в сторону ЦГБ.

Саша рванул в дом, дернул дверь Лехиной комнаты, заорал:

– Открывай, блять!

Не дождавшись ответа, со всей дури ебнул по двери ногой. Еще раз и еще, не обращая внимания на боль. Залаяла Берта, прибежала на шум. Мать зазвенела в дальней комнате своими склянками, но ничего не сказала, не вышла.

– Я сейчас дверь вынесу к хуям! – орал Шаман. – Сука! Открывай!

Дверь открывалась наружу, о чем он отлично знал.

Леха заскрипел кроватными пружинами, зашаркал, завозился с замком.

Открыл, непонимающе посмотрел на беснующегося брата.

Увидел объявление, молча поднял на Сашу опухшие, красные глаза.

– Это что за хуйня? – проревел младший Шаманов.

Скомкал бумажку, швырнул ее Лехе в лицо. Тот даже не попытался увернуться, вообще никак не отреагировал, – так и стоял, как манекен.

Бешенство из Саши ушло так же быстро, как нахлынуло несколько минут назад.

Он опустился на колени, схватил ничего не понимающую собаку, прижал к себе. Спрятал лицо в ее жесткой холке.

Мелко затрясся.

Так ничего и не сказав, Леха захлопнул дверь своей комнаты.

77

После нескольких неудачных попыток невозможная дверь все-таки заставила Новенького себя увидеть.

Она появлялась в столовой – на месте двери в подсобку.

Возникала в спальне – посреди комнаты, в нескольких сантиметрах от пола.

Маячила за окном второго этажа, закрывая солнечный свет.

Степа спрятался глубоко в бездне собственного сознания. Почти перестал взаимодействовать с реальностью. Ел как робот. Лежал с закрытыми глазами, когда полагалось спать. Не ходил больше во фрезеровочный цех. Не реагировал, когда к нему обращались. Перестал складывать звуки, издаваемые другими людьми, в слова.

(А если бы не перестал, то узнал бы, что мастер Нина Артемовна при виде Немтырька раздраженно цокает и говорит: «Этого давно пора сдать в учреждение для умственно отсталых! Вы только посмотрите на него! Он же невменяемый, только пугает нормальных ребят! Натуральный психбольной!».)

Общался Новенький только с деревянной птичкой. Здесь у него были ритуалы: он никогда не вынимал ее из нагрудного кармана, если вокруг были другие люди. Оставшись один, прикладывал птичку ко лбу, закрывал глаза, посылал ей свои мысли. Иногда она безмолвно отвечала. Чаще – молчала. Но Новенький знал: она просто не в настроении. Или, может быть, спит. Потом ответит, когда сможет.

Невозможная дверь умела добиваться своего.

Перед сном Степа всегда вынимал птичку, аккуратно сжимал ее в кулаке и засовывал руку с игрушкой под подушку, – так и спал (когда спалось). Чаще просто часами напролет лежал в темноте, чувствуя ладонью деревянное тепло.

Одной ночью, измученный недосыпом, Степа провалился в сон, едва успев прикоснуться щекой к подушке.

Дернулся во сне, как будто собирался убежать.

Ладонь разжалась. Птичка выпала, расправила крылья на простыне.

Новенький снова дернулся, проваливаясь еще глубже в забытье. Мотнул запястьем, скинул фигурку на пол.

Проснулся от толчка, в ужасе, с колотящимся сердцем. Замычал в панике, соскочил, слепо заводил руками в потемках: где она?.. А вдруг сломалась?.. А вдруг обиделась – и никогда больше ему не ответит?!

Ползал на четвереньках, мычал, не обращая внимания на возмущенные возгласы с соседних кроватей.

Вдруг стало светлее, – Новенький не понял, как и почему, но сразу увидел птичку у дальней ножки кровати. Замычал с облегчением, потянулся к ней.

Замер.

В полу под его кроватью появилась невозможная дверь, из-под которой пробивался свет.

Степа отдернул руку: чтобы взять птичку, нужно было прикоснуться к двери ладонью, иначе было не достать.

Одна мысль об этом почему-то пробила Новенького морозом.

Он отполз в сторону, с колотящимся сердцем прислонился спиной к соседней кровати.

Машинально провел рукой по пустому нагрудному карману.

Крепко закрыл глаза, стиснул зубы, помотал головой: наверное, это просто сон!

Звонко шлепнул себя по щеке.

Сильно, с прокрутом, ущипнул правой рукой левую, сдавленно мяукнул от боли.

– В натуре, Петренко, пора тебя в дурку сдавать, – мутно сказал кто-то из интернатских. – Харэ хуевничать, спать охота.

Степа снова заглянул под свою кровать.

Птичка была на месте, в дальнем углу. Целая, и, насколько ему было видно, невредимая.

Невозможная дверь с пробивавшимся из-под нее теплым светом тоже никуда не делась.

78

Крюгер не знал, который точно час, но было уже совсем темно; ларек был закрыт и забран хлипкими решетками, ворота рынка Шайба – заперты, вокруг никого нет – только ветер гонял смерчики из оберток от мороженого, порванных кульков и прочего говна.

Подвальные – галдели, духарились: поняли, что никаких немедленных препятствий не ожидается; ощутили силу стаи, близость готовой вот-вот начаться реальной бандитской карьеры: пиздеж закончен, начинаются делюги, а с ними придут бабло, уважение, телки и пря́ги.

Витя с удивлением и некоторым отвращением ощутил, что возбуждение подвальных – заразительно. Он расправил плечи, громко хрустнул шеей (подсмотрел этот момент в каком-то фильме с Ван Даммом и взял на заметку) и негромко хлопнул в ладоши, стараясь не выронить из рукава нож.

Подвальные заткнулись и уставились на него пятью парами глаз.

«Так, блять», – подумал Витя.

Зашипел:

– Дыня где?! Сука, я ж сказал: кто сольется, того сам лично по пизде запущу!

Из темноты кто-то вякнул:

– Витяй, так он