Богиня жизни и любви - Юлия Александровна Зонис

- Ну почему сразу «нет», - как бы в задумчивости протянул он. – Преклони передо мной колени, Арес Эниалий. Признай своим господином и покровителем, облобызай мои домашние туфли. Можешь даже поползать по ковру, вознося мне хвалы, я не против. И тогда, быть может, я исполню твою просьбу.

В волчьих глазах промелькнули яркие искры. Губы бога вновь раздвинулись в улыбке.

- Я тебя понял, Мардук. Не буду больше докучать, - сказал он и развернулся к лестнице.

Пьецуха мгновенно бросило в краску. Зачем он это сказал? Зачем, ведь это гадко, мелко, подло?

- Постой! – заорал он.

И тут, как будто пробужденное его воплем, в руках бога что-то чирикнуло.

Арес оглянулся.

- Постой, - беспомощно забормотал Мардук. – Извини, я… Сдуру я это ляпнул. Что у тебя там?

Бог немного развел ладони, и Пьецух увидел птицу. Маленькую серенькую птаху, навроде воробья. Птица взглянула на Мардука черными глазками, и под ее взглядом журналиста пробрали мурашки.

- Постой, - повторил он в третий раз. – Что это? Это чья-то душа?

Олимпиец, глядя на него безо всякого выражения, медленно кивнул.

- Чья?

«Чья-чья», - прочирикала птица.

И внезапно журналист понял все, вообще все, а в особенности хорошо понял, как заканчивается его репортаж.

«И тогда гражданин Мардук Пьецух вошел во врата Преисподней, облаченный в силу, чтобы навеки слиться со своим именным покровителем, и отпустил на волю душу многострадальной богини Иштар».

Он знал, что в жизни так не бывает, только в сказках для дураков – и все же произнес вслух:

- Хорошо, Арес Мужеубийца. Я согласен.

 *** 

Ветер стучался и в окна совсем другого дома, в кампусе университета Святого Духа в Гуаякиле. Ветер и дождь. В комнате беспокойно дремал старик. Последние месяцы он почти не покидал свою спальню, а если покидал, то передвигаться приходилось в инвалидном кресле. Старика давно уже ждал молодой клон, в который ему надо было всего лишь перелить свою память и сознание, минутное дело. Однако он почему-то не спешил. Может, за последние пятьдесят лет он просто привык быть старым. Возраст давал определенные преимущества. Разум еще остер, запросы тела отходят на второй план, а окружающие, полагая, что ты потихоньку выживаешь из ума, ведут себя неосторожно и выбалтывают секреты. И все же было что-то еще. Как будто неоконченное дело, вот что тревожило его, лишало покоя. Поэтому сон старика стал прерывистым и тревожным.

В окно в очередной раз ударил порыв ветра, а потом и что-то более плотное и тяжелое. Камень? Но откуда взяться метателям камней в охраняемом кампусе? Ветка? Старик с трудом приподнялся на кровати, нащупал на прикроватном столике очки и всмотрелся. Что-то продолжало биться в окно, мягкие глухие удары, перемежаемые резким стуком. Старый человек спустил с кровати ноги, оглянулся в поисках кресла, но тут эти самые ноги, не желавшие подчиняться ему последние пять лет, вдруг проворно подняли почти невесомое тело.

- Аhora, ahora[12], - пробормотал старик, будто за стеклом ждал его нетерпеливый гость.

Он шагнул к окну, повернул тяжелый металлический шпингалет. Ветер и дождь ударили ему в лицо, сырость пробрала до костей. На подоконнике с наружной стороны сидела крупная черная птица. Ворон. Увидев старика, птица один раз каркнула, словно вопрошая: «Могу войти?»

Старик кивнул и попятился, все же опустившись в свое кресло, на брошенный туда теплый плед из шерсти альпаки. Ворон запрыгнул в комнату и уставился на старика. Его черные глаза-бусинки сухо блестели. Больше он не каркал, и ни слова не было произнесено до тех пор, пока старик не кивнул и не сказал:

- Sí. Sí, mi niño, por supuesto[13].

 *** 

…Эти врата опять выглядели неправильно. Высокие железные створки, но все какие-то погнутые, искривленные, в окалине и ржавчине, а местами как будто прожженные почти насквозь, словно некто пытался пробиться наружу, используя и грубую силу, и огонь. Возможно, так оно и было. Металл створок очень походил на то железо, из которого был выкован достопамятный Шип Назарета – и, опять же, вполне возможно, что из этого железа он и был выкован.

Они стояли перед воротами, ожидая, пока створки откроются, когда сзади послышался громкий топот.

- Что еще за погань? – сказал Арес, оборачиваясь.

Ему откровенно не нравилось, что у него заняты руки, и меч толком не взять, и в морду противнику не вписать.

Из тьмы мертвого царства на них несся волк… нет, не волк. Присмотревшись, бог войны понял, что это один из тех псоглавцев, с которыми он так ловко разделался у первых врат Иркаллы. Тварь шустро скакала на четвереньках, только за спиной у нее на ремне вместо винтовки болтался огромный клинок с золотой рукоятью в кожаных полуножнах.

- Опять… - почти простонал Арес, которому здешние инфернальные сущности надоели уже до оскомины.

Однако тварь затормозила перед путниками, стоящими у ворот, почтительно склонила шакалью башку и пролаяла:

- Мой господин Нети передает нижайший привет и меч, оставленный достопочтенным…

Тут он заткнулся, словно затрудняясь, как величать полудемона. Так и не придумав, псоглавец проворно встал с четверенек, снял меч со спины и, преклонив колено, вручил его Андрасу.

- Что ж он тебе надписи твои не вернул, - ухмыльнулся бог войны.

Андрас пожал плечами.

- А они мне больше не нужны.

Приняв клинок-гигант, он взвесил его в руках – и протянул Аресу.

- Мне-то он зачем?

- Не тебе.

Полудемон кивнул на пернатый комок в руках бога войны.

- Ты же сам говорил – это Свет Жизни, меч Иштар, и предназначен он вовсе не для убийства. Значит, мне он ни к чему.

Шакал уже любезно отцепил перевязь, и полудемон закрепил оружие за спиной Эниалия.

Как раз когда он закончил, створки ворот начали медленно и бесшумно приоткрываться. Оттуда хлынул золотисто-огненный свет. Псоглавец взвизгнул, обожженный и ослепленный, и галопом ускакал обратно во мрак мертвой страны. Андрас вскинул руку, прикрывая глаза, Арес просто сощурился – он с рождения мог смотреть прямо на солнце, и Гелиос не ранил его своими стрелами.

И так, сощурившись и глядя, как светлая полоска медленно расширяется, он сказал:

- Послушай, Андрас. Ты же понимаешь, что пророчество Эреш было не про этот мир?

Полудемон промолчал, и тогда Эниалий добавил:

- Что я знаю наверняка, так это то, что тут ты мертвым не рождался. Абигор пару раз описывал мне эту