Богиня жизни и любви - Юлия Александровна Зонис

- Я знаю, - тихо ответил полудемон.

- Значит, - продолжил Арес, - и насчет гибели мира – это не про Бездну. Темная Пифия Бельфегора опять ошиблась.

- Я никогда и не считал Бездну домом.

Свет уже упал на лицо полудемона. Он убрал руку и смотрел на это золотое сияние, смотрел нетерпеливо и жадно, словно еще недавно по доброй воле не полз к гибельной реке… Похоже, умирать ему на самом деле совсем не хотелось.

- Судя по тому, что мы видели, у вас там идет – или скоро начнется – война.

- Да.

- Когда станет совсем паршиво, - сказал воитель, - позови меня. Обещаю помочь.

Андрас резко развернулся и уставился на него.

- Ты еще не отучился давать опрометчивые обещания, Эниалий?

Арес усмехнулся.

- Это не из большой любви к тебе, сопляк. Я отдал тебе Факел, но он все равно остается моим. И, видишь ли, если ты сейчас сдохнешь, то умру и я, а я планирую жить долго.

С этими словами он шагнул вперед, в открывшееся сияние. А навстречу ему из врат шагнул Мардук Пьецух… нет, уже не Пьецух. Смертный человек слился со своим именным покровителем, и Аресу во всем величии предстал Сын Чистого Неба, Бог Справедливости в золотой мантии и короне, со скипетром и табличками судеб в руках. Лицо победителя Тиамат лучилось нестерпимо, даже для глаз бога войны, и Эниалий не смог различить его черты. Проходя мимо божества, Арес коротко кивнул, и Мардук кивнул в ответ.

«Надеюсь, в тебе осталось хоть что-то от моего Мардука», - подумал воитель.

Он не заметил бы еще одну, совсем невысокую и скромную тень, плетущуюся в свете нисходящего в Иркаллу божества, если бы не Андрас. Тот раскинул руки и бросился к этой тени, и обнял ее, и выкрикнул:

- Gracias, Roberto. Perdóname[14].

- No tengo nada por lo que perdonarte. Vive, mi niño. Vive mucho tiempo[15], - ответила тень дряхлого старика, обнимая полудемона.

Глаза Андраса подозрительно заблестели. Неужели после всего пережитого мальчишка еще не утратил способность плакать?

И Арес, выходя из врат Иркаллы в жизнь, мимолетно ему позавидовал.

Глава 13. Возвращение и казнь

Ночка у Гураба с Бальдром выдалась сильно так себе, из тех ночей, о которых интересно вспоминать, приятно хвастаться ими на пирах или даже на склоне лет рассказывать внукам, но вот пережить еще раз – увольте.

Круг из рун, соли и воды держался ровно до заката. С последним лучом солнца, канувшего в серебристые воды моря, стая воронов взвилась вверх. Они образовали над костром и телом Андраса черный пернатый купол, а затем, пробив защиты, вихрем ринулись вниз. И завязалась драка, где ассасину и сыну Одина поначалу выпала лишь роль зрителей. Несколько особо крупных и горластых птиц схватились над телом. В сгущающейся тьме их глаза неприкрыто сияли красным огнем алчности, во все стороны сыпались перья, клювы долбили о черепа. Остальные под шумок пытались пробраться в труп, пока сражались сильнейшие. Какому-то особо проворному ворону даже удалось почти протиснуться в рот покойника, но проныру вытащили за хвост и растерзали товарищи.

- Давай делать ставки, - предложил Бальдр, откупоривая очередную бутылку местного пойла. – Пять динариев на того жирного, с проплешиной на затылке.

Гураб сощурился. Альвы в сумерках видят не хуже кошек, и все же у бога тут было преимущество.

- Десятку на тощего и клювастого, - в конце концов, сделал выбор он.

Как раз в этот момент тощий растрепанный ворон с длинным клювом всадил этот самый клюв точнехонько противнику в глаз.

- Ты жульничаешь! – возопил Бальдр.

Гураб невозмутимо протянул руку за выигрышем, однако тут из задних рядов пробился запоздалый претендент. Сын Одина присвистнул, потому что перья у нового участника потасовки были из черной стали, когти из чего-то, сильно смахивающего на легендарный адамантий, а глаза горели неукротимой яростью. Он легко отшвырнул в сторону тощего собрата, застрявшего клювом в черепе противника, походя прихлопнул еще несколько чрезмерно резвых птиц и рванулся к трупу. В следующий момент тело изогнулось в судороге так, что, будь Андрас жив и будь обычным человеком, у него бы вдребезги разлетелся позвоночник. А еще через миг очухавшийся тощий и десяток других воронов, гневно завопив, пролезли в мертвеца следом за железнокрылым.

- Вот сейчас начнется веселье, - мрачно сказал Бальдр, прикладываясь к горлышку.

Забулькала покидающая бутылку сивуха. Тело полудемона снова немыслимо изогнулось, свалилось с погребального костра и заплясало, словно десяток сумасшедших кукловодов дергали за нитки бескостную марионетку. То и дело изо рта у марионетки вылетали то несколько перьев, то оторванное крыло, а то и целый ворон. Покинув труп, птицы усаживались на землю, прихорашивались с таким видом, будто ничего необычного и не произошло, ну подумаешь, с кем не бывает, и присоединялись к толпе зрителей.

Постепенно тело стало дергаться реже, и, наконец, с последним рвотным позывом на землю перед погребальным костром плюхнулся тощий и клювастый. Гураб разочарованно скривился. В трупе остался железнокрылый победитель.

К этому времени уже совсем стемнело. Над горной цепью, лежащей к востоку, показалась огромная, цвета старой кости, луна. Бальдр, выругавшись, отшвырнул опустевшую бутылку в ров с водой, и вода вспыхнула неестественным зеленоватым пламенем.

Демон в теле Андраса запрокинул голову и пронзительно расхохотался. Он легко переступил рунический круг (стая воронов семенила за ним), разметал соль и на какое-то время задержался лишь у рва.

- Жутковато, - заметил сын Одина.

И, действительно, было жутковато. Некто, выглядевший совсем как Андрас, только голый, облитый сандаловым маслом и с непроницаемо-черными глазами, стоял по ту сторону пылающего рва и пялился на них, не говоря ни слова. Слева между ребер мертвеца темнел узкий разрез, видна была запекшаяся черная кровь.

- Труп не загорится? – нахмурился Гураб. – Андрасу не понравится, если по возвращении он обнаружит, что превратился в обугленный скелет.

- Не знаю, - ответил Бальдр. – Готовь свои трюки. Долго ведьминское пламя его не удержит.

- Валите отсюда, - прошипел ворон-барон, засевший в теле их вожака. – И, может, я вас пощажу.

Одинсон вздрогнул – и голос был похож на голос Андраса, да и слова вполне могли бы принадлежать ему.

- Это не он, - предостерегающе шепнул