Саймон говорит - Виталий Алексеевич Чижков

уже вместе сидят на полу. Пульсирующие точки у их голов едва заметны, похожи на круги моросящего дождика в лужах: разговор тихий. Женщина обнимает собеседника.

– Вас, возможно, шокирует то, что вы увидите далее, – сказал Самаэль. – Уберите, как говорится, слабонервных от экрана.

Проекция снова набрякла вырвиглазными красками. Мы опять глазели на запись с «черного ящика».

Жирные радиаторы с облупившейся краской, все та же неровная кирпичная кладка стен, варикозные звездочки проводов на потолке. Прячась за толстыми стволами деревьев, подглядывает сквозь три гигантских окна в кабинет ночь.

Возле старого деревянного стула – старый деревянный стол…

Глаза не сразу захотели видеть, что там еще, – я бы сейчас предпочел зашить веки тоже.

Возле старого деревянного стула – старый деревянный стол, а возле него на желтоватой плитке сидит обнаженная Элина, выпачканная свежей кровью. Лицо уткнула в мокрый от слез воротник Игоря Евгеньевича. За стеклами его очков – пустота и безумие; короткие волосы поседели еще на тон, а алые разводы успели перебраться и на его халат. Заместитель по-отечески топит пальцы в светлом каре начальницы, гладит ее трясущиеся от беззвучных рыданий белые плечи.

– А ей чертовски идет кровь, – пробормотал Самаэль. – Алое кружево.

– Что случилось? – спрашивает он же за кадром.

Возле старого деревянного стола – старый деревянный стул. Возле него на полу – красное зеркало. Испещренное отраженными трещинами потолочной штукатурки, оно выглядит разбитым. Длинные пепельные волосы спрутом вздымаются с его поверхности. Из Зазеркалья глядят бесконечно синие глаза. Изредка Филипп дергается – и стеклянная гладь идет волнами. На метры вокруг по плитке гранатовыми зернами раскинулись кровавые брызги.

Камера ходила ходуном, дрожала, яркие пятна плавали по ней. Меня укачало. Тугой узел затянулся в гортани, внутри всколыхнулся тягун, поднимающийся все выше, грозящий захлестнуть изнутри. Я посмотрел на Саймона – он позеленел, его губы плотно сжались, а их уголки подрагивали, он дышал прерывисто и неглубоко. На Седьмого же словно опрокинули стакан воды: колтун на голове сочился влагой, которая стекала по шее.

Геккатов вздрагивает, смотрит прямо в камеру, снимает очки.

– А, это вы. Беда у нас случилась, сынок. Беда.

Картинка резко побежала вперед на перемотке.

– Тут ничего интересного: бла-бла-бла. – Голос у Самаэля пропал, он просто шевелил губами и сипел. Поморщился. На усах появилось бурое пятно.

На фоне неподвижного образа обнявшей свои колени Элины фигура Геккатова выделывает ломаные ускоренные движения, какие выделывают рейверы под Prodigy.

– Вот тут интересное, джентльмены. – Фрик спустил очки на нос и повернул голову к экрану.

Геккатов надевает резиновые перчатки, ползет под стол. Вылезает. В его руке окровавленный блестящий предмет. Заместитель достает из-за пазухи платок и маленький пульверизатор с прозрачной жидкостью. Обильно опрыскивает предмет и тщательно вытирает, сгоняя с металла на пол розовые капли.

– Войдите в положение. – Глаза Геккатова совсем близко, пырятся в камеру, на лбу бьется склеротическая жилка. – Элина Натановна сорвалась от стресса. Просто сорвалась. Ничего такого… Но мы очень нуждаемся в ней. Она должна оставаться тут. А вы идите, идите. Возвращайтесь в палату. Я зайду к вам через час, и мы побеседуем обо всем… этом. Через час. – Игорь Евгеньевич подносит к носу наручные часы и тычет в циферблат пальцем. – Только приберусь здесь немножко. – Геккатов прокручивает заводную головку и нажимает кнопочки. – Я подскажу, что надо делать. И, если вы ее любите – а вы любите, – вы сделаете ровно так, как я советую. Ровно как я советую. А мы тут приберемся. Приберемся, не переживайте.

Камера опустилась и крупным планом взяла руки заместителя.

Кисти на картинке были странные: корявые, покрытые шишками и наростами. На узловатых длинных пальцах отсутствовали ногти. У реального Геккатова были маленькие, почти женские руки. Очень ухоженные – могу поклясться, что он делал маникюр.

Заторможенные движения, пьяные взгляды акторов, оплывшие однотонные текстуры. На циферблате часов вместо цифр рассыпались кракозябры. А ведь Седьмой запросто мог сгенерировать эти видео как часть своей мистификации.

Геккатов протягивает орудие убийства. Продолговатые щипцы причудливой формы. На каждом стержне – желобок. Сомкнувшись, они образуют на конце острый квадратный профиль.

– Это что за расширитель ануса? – спросил Саймон.

– Понятия не имею, – вздохнул Самаэль. – Но этим можно убить человека.

– Считайте, что это ваша оплата долга перед обществом.

– Да я у этого общества даже не занимал ничего! – Голос Седьмого прорезался криком.

* * *

Фрик аккуратно разложил на столе в ряд свои трофеи: две связки ПАПИКов, серповидный передатчик сигналов, револьвер.

– Что было дальше, вы, возможно, уже слышали в новостях, – сказал Самаэль после долгого молчания. – Я бежал из психушки. Бежал – и, защищая Элину, взял ее вину с собой.

– На себя, – поправил Саймон. – Как ты, умник, вообще подкинулся на такое?

– А какой у меня был выбор? Я был один во всем мире! – Седьмой поднял указательный палец. – Один! – заорал он. – Знаете, я увлекаюсь научной фантастикой. Водится за мной такое guilty pleasure. И она меня всегда пугала до чертиков тем, что существует шанс, что она претворится в жизнь. Что сейчас, собственно, и происходит. Только в реальности она еще ужаснее. В книгах хотя бы всегда есть кто-то, кто придет и поможет, расскажет про мир. В реальности же, когда научная фантастика вдруг оживает, рядом никого. Ни-ко-го! Ну и пусть! Это же не магия какая-то, в конце концов? Просто наука вперед убежала. Без меня. Я думал: «Знания есть – разберусь». А вот черта с два: ты и самому себе не веришь. Думаешь, совсем рассудком повредился. Очень страшно потерять себя, друзья мои. Но вдруг вылезают реплики вроде вас – и это оказывается еще страшнее! Ведь ты потерял себя, а их – нашел заместо.

Я разглядывал растянутое на стене двухметровое лицо Геккатова, переливающееся кислотными пятнами. Луч проектора чах, возвращая допросную в полумрак. В носу щипало. В Выгорайко я ведь тоже сам себе не верил. Но выкарабкался. А сейчас, стало быть, передо мною сидел и яростно чесал веки тот самый наставник, который все узнал об устройстве вселенной и теперь рассказывал. И, видит Вольт, слушал я его очень внимательно. Вот только наставник наш был безумен, как Мартовский Заяц.

Самаэль обтер ладонями лицо.

– Простите, джентльмены, – сказал он, тяжело дыша. – Эмоции.

– При чем тут вообще наука, родной? – спросил лысый. – Фантастику какую-то приплел…

– Да потому что, когда начинаешь видеть, вокруг – сплошной киберпанк. Сначала я был слеп, потом узрел. Подключился к сетям камер, стал глядеть тысячью глаз. А когда, коротая время в палате, познакомился с игрой «Регистры отца Ермолая», так мой мир вообще перевернулся! И когда встал вопрос: бежать на волю или нет