"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

в такт дорожной тряске. Поддернул к глазам левое запястье: экран часов «Casio» со встроенным калькулятором тоже умер. Батарейки, что ли, сели? Менял же вроде недавно. Черт знает что!

Ротарь вдруг понял, что ему нужно прямо сейчас обнять дочь.

Сбавил газ, остановился на узкой обочине. Люба открыла глаза, заворочалась на пассажирском сиденье, издала вопросительный звук.

– Спи-спи, я сейчас, – вполголоса сказал Ротарь.

Не выключая двигателя, вышел, обогнул «крузак», аккуратно открыл пассажирскую дверь.

Отстегнул Лясю, взял ее на руки, уткнулся носом в белобрысую макушку, закрыл глаза.

Успел подумать, что ночь подозрительно тихая: молчали сверчки, птицы, не гавкали собаки на дальних хуторах. Единственным звуком в затаившем дыхание мире был храп главного инженера.

Ротарь провалился в розовую вату.

– Я думала, ты про меня забыл, – сказала девочка, не открывая глаз. – Я очень скучала.

– Я же обещал вернуться, – ответил спавший под курганами.

– Мы еще когда-нибудь увидимся?

– Нет.

– Но ты же всегда будешь моим другом?

– Да.

Улыбающаяся оболочка Ротаря замолчала.

Они стояли посреди безбрежной ночи.

Шли минуты.

Наконец, Ляся подняла голову и встретилась с демоном взглядом. Увидела, как одна знакомая улыбка исчезает с другого знакомого лица. Всхлипнула.

Ротарь вздрогнул, завертел головой, испуганно прижал ребенка к груди. Это ж надо так себя загнать: чуть не вырубился посреди дороги! Придурок!..

– Ну всё, всё, – прошептал он и чмокнул девочку в лоб. – Уже скоро приедем, потерпи немножко. Водички хочешь?

Ляся замотала головой.

По ее щекам катились слёзы.

109

Когда то, что больше не было Тельманом Денисовичем, и то, что больше не было конвойным, подошли к подъезду ведомственного дома на Северном, там уже стояло несколько орудий дикого бога.

То, что больше не было Олейниковым, без усилий открыло железную дверь, выдрав с корнем кодовый замок.

Посторонилось.

Пропустило новоприбывших внутрь.

Шагнуло следом.

* * *

Черное небо вдруг покрылось рябью.

Загудело низкочастотным гулом, от которого закладывало уши и двоилось в глазах.

Начало едва заметно вспучиваться, словно из-за его пределов в бесконечную ночь над Ростовом вжималось что-то огромное, непредставимое и бесконечно голодное.

* * *

В кромешной темноте орудия древнего бога друг за другом неспешно поднимались по лестнице на девятый этаж.

Трое.

Потом шестеро.

Несколько дюжин.

В подъезд заходили всё новые и новые.

110

Пух беспокоился напрасно: невозможная дверь ждала его сразу за порогом гостиной, даже не надо было выискивать под ногами упомянутые Витей осколки.

Пацаны в кухне вдруг загалдели, задвигали табуретками.

Аркаша быстро оглянулся: нет, видеть они его не могли. Даже свет, пробивавшийся через коридор из кухни, выглядел блеклым, дрожащим, готовым вот-вот исчезнуть.

Зато свет невозможной двери был сильным, спокойным и ровным.

Он больше не хотел, не мог и не собирался ничего ждать. Дерзко посмотрел на табличку «Не входить!», прошипел «да щас», взялся за круглую ручку, рванул дверь на себя.

Сначала не понял, что́ видит перед собой.

Потом сообразил: берег Гребного канала, ранняя осень прошлого года. Крюгер открывает пивную банку, притараненную с ЦГБ. Нагретая и растрясенная во время прогулки, она обливает его пенным фонтаном. Витя ругается, отплевывается, собирается метнуть банку в воду, но не успевает – Степа выхватывает ее у него, прикладывается, морщится. Следом отпивает Шаман. Потом очередь доходит и до него, Пуха. Крюгер допивает остатки, оглушительно рыгает, ржет, отдувается, вытирает с подбородка пену. Воздух налит последним теплом; солнце намекает, что вот-вот соберется садиться, но пока вокруг ощущение последних часов последнего дня лета – и связанного с ним чуть печального, но всё равно бесконечного и бездонного счастья.

Аркаша замешкался на пороге между реальностью и ловушкой дикого бога, не в силах оторвать глаза от… чего? Воспоминания? Напоминания? Обещания?

Он видел всё это как бы со стороны, словно в то воскресенье на Гребном канале снимал кино невидимый оператор. Наблюдать за собой чужими глазами было странно, но интересно: вот таким его, оказывается, видели друзья?..

Дверная ручка нетерпеливо завибрировала в руке. Вокруг сгустилось ощущение недовольства: как будто комната вокруг злилась на то, что Пух никак не может решиться и сделать шаг вперед.

Гребной канал завибрировал, замер. Невозможная дверь начала показывать Аркаше всю сцену сначала: Крюгер открыл банку, поймал лицом пивной фонтан, подавился, закашлялся…

Пух всё понял.

Еще не успев захлопнуть дверь, Пух осознал, что снова слышит звуки внешнего мира: Шаман с Витей орали и зачем-то ломились в ванную комнату.

– Пухан, блять, ты где шоркаешься?! Сюда иди, – крикнул Крюгер. – С Новым, понял, какой-то пиздец творится! Заперся и не открывает. Ему, по ходу, хуево стало!

Больше не глядя на закрывшуюся невозможную дверь (и не обращая внимания на злые содрогания окружающей ее части реальности), Аркаша выскочил в коридор, – успев все-таки напороться по дороге на осколок расхераченной об Джулию Робертс бутылки «Absolut». Тряхнул ногой, не обратив внимания на порез.

В эту секунду входная дверь содрогнулась от страшного удара снаружи.

111 В Москве

– Можно?.. Я думал, ты уехал уже.

– Да я хуй знает, вроде сначала пожрать хотел съездить, потом в баню думал. В окно посмотрел – а там темно пиздец. И вообще как-то… Давит, короче. Настроение пропало. Посижу, думаю, в конторе. А времени сколько? Часы сломались, веришь.

– У меня, э-э-э, тоже сломались.

– Говно, блять, стали делать в этой Швейцарии. А там чего, пробки выбило? Хули два часа уже как в жопе сидим?

– Не, не пробки. По ходу, по всему городу света нет. Подстанция, может, ебанула.

– От я так и знал, что от Юрмихалыча, долбоеба, толку не будет… Ладно, чего у тебя там?

– Я по той ростовской теме хотел проговорить. Цинканули, что Молдаван из города наре́зал, плюс из Нальчика выражают, так сказать, озабоченность…

– Да и хуй на них, пусть выражают… Ты чего лыбишься?! Я смешное что-то сказал?!

– Тебе снова очень сильно повезло.

– Я не понял сейчас. Кому где повезло? В каком моменте?

– Я собирался проверить, на что ты способен. Подозреваю, что очень на многое, если не на всё. Таких людей я встречал очень мало, и они делились на два типа. При воспоминании о жизни одних поколениями содрогались целые народы. При воспоминании о смерти других поколениями содрогались даже обладатели самых черных душ. Очень-очень редко случалось и первое, и второе.

– Ты чего несешь, еб твою?! Бухло со шмыгой опять мешал, что ли?! Я же предупреждал…

– Я собирался месяцами кормить тебя частями твоего собственного тела за то, что ты сделал