"Фантастика 2026-103". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Олегович Баженов

которые послабее. Конечно, лекари у нас постарались, но всех спасти не смогли. Двадцать человек мы потеряли. На кладбище земля была твёрдая, как камень, я все ладони сбил, пока копал, но не это важно.

Вот, кручу, кручу… Не хочу переходить к новостям, но ты уж, наверное, и так всё поняла, да? Ты ж у нас умная.

В общем, мама, Вильна, Ласси и Иле заболели. Ада была пару дней у госпожи Торре. Та её учит читать стихи так, чтобы получалось красиво, ну и попросила оставить её у неё подольше, чтоб Ада им заодно корзины плести помогла. Так что Ада не болела. Госпожа Торре как узнала, что у нас в доме трясучка, обратно к нам её не пустила.

Отец сперва не велел звать к ним лекаря. Сказал, это не трясучка, а просто простуда, и само пройдёт, но потом уже и ему стало ясно, что эта самая трясучка и есть. Всех знобило и трясло, и потели они ужасно, и мёрзли, как ни укутывай. Мне отец рассказал. Он сам за ними ходил, а мне не велел заходить в дом. Ему-то трясучка ни по чём. Он болел, ещё когда мальчишкой был. Рассказал, что еле выкарабкался.

Лекаря он потом позвал, но они все тогда уже почти два дня болели.

Первой мама ушла. Потом Иле, а за ней Вильна. Ласси болела дольше всех, почти неделю. Обычно трясучка столько не тянется, но лекарь ей здорово помог. Настоями поил целыми днями, когда отец уже не мог, растирал и так, и эдак… В общем, она выжила, только теперь глухая. Сначала что-то слышала, если говорить громко, но потом совсем перестала.

Лекарь сказал, что могло быть куда хуже, и главное, что она осталась жива. Сейчас она приходит в себя. Трясучка из Ильмора ушла, отец говорит, она всегда так быстро уходит и приходит, поэтому Ада вернулась домой и за ней ухаживает.

Маму мы похоронили рядом с её родителями, а Вильну и Иле вместе на соседнем участке. Таблички подписали, и положили большие белые камни из Ильморки, так что, когда захочешь приехать домой и навестить их, не перепутаешь.

Гарты дали нам денег, и Торре тоже, а ещё все твои ушли на похороны и лечение, так что пришли отцу ещё сразу, как сможешь. Ласси нужны припарки и лекарства. Лекарь говорит, есть надежда, что слух к одному уху вернётся, правда отец считает, что он просто хочет вытянуть из нас побольше денег.

Знаю, ты будешь злиться, что я хочу уехать, но теперь, без мамы, здесь стало совсем тошно, сестрёнка. Уверен, ты бы меня поняла.

Не знаю, что ещё сказать. Госпожа Торре сказала мне мужаться, и, наверное, я могу сказать тебе то же.

Надеюсь, мы с тобой свидимся. Если можешь помочь, чтоб меня в столицу отправили, так, может, даже там.

Твой брат

Седки Хальсон».

Я перечитала письмо трижды, а потом мои руки, сжимавшие его, затряслись так сильно, что читать дальше стало невозможно.

Сад вокруг меня, ещё недавно яркий, солнечный, полный жизни и красок, вдруг выцвел, поблёк, будто кто-то плеснул в него растворителем. Ручейки у моих ног катились теперь бесшумно, и ветви колыхались без единого звука, и даже Кьерки, вышедший из Гнезда и говоривший мне что-то, открывал и закрывал рот молча, как рыба.

«Умерла», «умерли», «похоронили», «глухая». Все эти слова не имели ни малейшего смысла, не складывались в единый ряд. Как будто звякали, тонко звенели льдинки в Стуже – катились, катились, быстрей, неотвратимее…

Краем сознания я успела поймать, уловить, что чем дольше я отказываюсь понимать, принимать случившееся – тем на более долгий срок мне удастся отложить то чудовищное, немыслимое горе, которое свалилось на меня. За эту мысль я и уцепилась – и сидела на злосчастной садовой скамейке, в распахнувшемся халате, дрожа, как от лютого холода, обнимая себя так крепко, что стало больно рукам.

Такой меня и обнаружил Кьерки, по обыкновению вышедший в сад с утренней кружкой кофе. К тому моменту он уже не так опекал меня, как поначалу – и всё-таки он сразу понял: что-то случилось.

Как будто сквозь туман я видела, как он садится рядом со мной, слышала, точно сквозь толщу воды, как пытается завести разговор. Бесполезно – с тем же успехом он мог пытаться разговорить скамейку подо мной, поливальный фонтанчик у ног, небо над головой…

Я судорожно сжала письмо, и бумага прорвалась в паре мест. И, словно это было сигналом, голос Кьерки в первый раз достиг меня сквозь плотный кокон, и я услышала:

– …случилось? Позвать кропаря? Сорта? Ты меня пугаешь.

И тогда я заплакала – сразу, будто повернули кран, или, точнее, два крана. Когда-то мама говорила мне, что от большого горя человек не плачет, а столбенеет, и первое время ему не до слёз… Что ж, теперь я потеряла её, сестёр – и она оказалась и права, и не права одновременно – слёзы текли и текли по щекам, но я ничего не чувствовала, как будто всё это происходило не со мной. Как будто я больше не была собой… И в тот момент мне никогда не хотелось бы становиться собой опять.

– Сорта? Эй… Сорта… У тебя ведь сегодня охота? Кого мне вызывать?

Я только позднее сообразила, что Кьерки не побежал за кропарём сразу потому, что я изо всех сил вцепилась ему в рукав… Наверное, явись из-под земли гигантский вал, высоко выбрасывая фонтан острых льдинок, я бы и тогда не разжала пальцы.

Я представила этого вала во всех подробностях – многолетние наросты льда на бугристой спине, острие плавника, маленькие тёмные глаза. Я видела вала лишь однажды – на групповой охоте, в которой мы со Стромом принимали участие. Тогда мне почти не довелось поучаствовать в добыче – моё копьё с ловушкой-сетью вонзилось в снег слишком далеко от вала, другое оружие с этими снитирами использовать не позволялось – так что после осечки делать мне было уже нечего. Только стоять в стороне – и стараться не попасть под удар чудовищного хвоста.

Сейчас я бы не сумела увернуться.

Я начала смеяться – мелко, не своим смехом – и тогда Кьерки перепугался не на шутку.

– Сорта! – он схватил меня за плечо другой, свободной рукой, и с силой встряхнул. – Приди же в себя! Что случилось?

А потом случилась странная вещь, которую многие из тех, кто прознал о ней после, приводили как доказательство моего хладнокровия, граничившего в тот момент с