Генерал Карамба: На пути к власти - Алексей Птица

Серебряные монетки упали в протянутую коричневую от загара и грязи руку, и посыпались с неё на землю. Хорше тут же бросился их собирать под ногами, отыскивая в пыли, я не стал следить за ним, а обратил свой взор на старосту селения.

— Староста! — зычно крикнул я, отъезжая от пеона, — проследи, чтобы он их не пропил и не прогулял. Я дал ему на семью: на детей и жену, а не на него самого. Моё слово хозяина всегда будет на защите слабых и обездоленных, возможно я не всегда окажусь щедрым, но всегда… Запомните! ВСЕГДА!!! Справедливым! — и, слегка хлопнув ладонью по крупу своего коня, я направил его с площади, посчитав, что больше мне говорить не о чем и не за чем.

— Благородный поступок, дон Эрнесто! — сказал Рауль Кальво, когда догнал меня при следовании в гасиенду.

— Скорее дальновидный, Рауль. Я ничего не делаю просто так, когда расстаюсь с деньгами, так что, на этот счёт не стоит обольщаться. Старая система выжимания всех соков из пеонов себя больше не оправдывает. Её можно и даже в каком-то смысле нужно эксплуатировать и дальше, но в будущем наступит такой момент, что это выйдет всем хозяевам боком.

— Тогда чего же вы хотите этим добиться, дон?

— Чего? Сохранить за собою землю, когда начнётся революция, и сдавать её в аренду пеонам, предварительно научив их работать на ней хорошо и эффективно.

— Эффективно?

— Да, именно так, то есть получать с неё максимальную прибыль. Дело это небыстрое и утомительное, поэтому скорых барышей я не жду, но и упускать такую возможность, как сейчас, я не стану.

— Гм, но я пока не вижу никаких оснований для этого?

— Они будут, Рауль, Я тебе не говорил, но после болезни я стал видеть вещие сны. В одном из них ко мне явилась матушка и предупредила, что в 1910 году произойдёт революция, а после неё Гражданская война, которая продлится больше десяти лет.

— Я не суеверен, дон Эрнесто.

— Я тоже, но в вещие сны верю. Матушка меня не обманет, но до этого времени ещё далеко. Надо жить настоящим.

— Ваша правда, дон. Вам бы съездить в столицу, посетить военную академию, напомнить о себе, поднять старые связи, может вас и восстановят.

— Будет время, съезжу, а если восстановят, то кто станет следить за моей гасиендой?

— Я! Ваши родители никогда не жаловались на меня и всегда хвалили. Я и за пеонами присмотреть могу, чтобы они не отлынивали от работы, и торговлю веду продуктами, что производит ваша гасиенда. Связи все давно налажены, а вы учитесь себе спокойно, я вам деньги буду отсылать, да и вообще, закончите учёбу и станете служить во славу Мексики.

Я ничего не ответил управляющему, в принципе, он всё, что хотел, уже сказал, не выдержал, видимо, после моего поступка. Чем конкретно он руководствуется: действительно ли заботой или банальной жаждой обогащения — не понятно, важно то, что доверять ему полностью нельзя. По-хорошему, следует избавиться от него, но пока не время. Рауль ждал моего ответа, и я нехотя сказал.

— Дальше будет видно, съезжу в следующем году, посмотрю, что да как, но служить не буду, у меня другие планы на будущее.

— Как скажете, дон, вы хозяин своей жизни, вам и решать.

— Вот именно, Рауль.

* * *

Вернувшись из поездки, управляющий Рауль Кальво вновь разговаривал со своей женой, не доверяя подобные разговору более никому. В душе он уже смирился с неизбежным, но жажда денег и непонятные поступки нового хозяина вызывали в нем злость и досаду. Кроме того, он хотел обсудить ситуацию с женой, что происходила из более богатой семьи, благодаря чему он и стал управляющим гасиенды Чоколь. В свое время пара рекомендаций, поддержка и хорошие отношения родителей жены с семейством де ла Барра сыграли свою положительную роль при его назначении на место управляющего.

— Как съездил, дорогой?

— Съездили, — односложно ответил Рауль.

— Ты совсем не в духе, расскажи, что случилось, или новый хозяин гасиенды вновь что-то учудил?

— Учудил, ты права.

Кальво помедлил, решая, стоит ли рассказывать жене о поездке во всех подробностях, и мысленно махнув рукой, решился на откровенный разговор.

— Ладно, слушай.

Он, как мог, кратко описал, что произошло в посёлке. Жена несколько раз переспрашивала, уточняя разные детали, потом замолчала, ожидая, пока муж поест, проголодавшись с дороги. Задумавшись, она своим женским умом перемалывала полученную информацию, пытаясь помочь супругу сделать правильный шаг.

— И что ты думаешь делать теперь? — спросила она, как только супруг насытился и был готов её внимательно слушать.

— Не знаю, с какой стороны не посмотрю — везде плохо. Мне не нравится его взгляд, Мария, он слишком умный и холодный. Это не прежний беззаботный весельчак и балагур Эрнесто. Это совсем другой человек, и это он ещё не совсем оправился от болезни, а что ждет нас дальше?

— Ты думаешь, что он разорит поместье и всех его обитателей и работников?

— Нет, не думаю, но он меня пугает. Я верой и правдой служил его родителям и привык уже к этому месту, а сейчас всё пошло не так, и я не знаю, чего дальше от него ожидать. Боюсь, что он станет слишком внимательно вникать во все дела и сможет обнаружить, что я часть доходов присваиваю себе. Лучше бы он не пережил болезнь!

— Что ты такое говоришь, Рауль! Не пережил бы, значит и всё поместье отошло его родственникам или продали с молотка, а он и расширяться хочет, и денег зарабатывать, одно плохо, что нет у него помощников. А другие придут, разве лучше будет? Они своих людей приведут, а нас с тобой выгонят, ты же это понимаешь?

— Понимаю, — с неохотой признал Рауль, — поэтому ничего и не делаю против, но и поддерживать новые его начинания совсем не хочется, а то всё развалится и гасиенду продадут за долги. И опять же, а вдруг он узнает, что я кладу к себе в карман его деньги от продажи сизаля⁈

— Не бойся, рано или поздно он узнает, но ты скажешь, что пришлось так сделать, чтобы хозяйство не развалилось, и часть денег пошли на похороны, так