Змий из 70х II - Сим Симович

Игла советского проигрывателя с тихим шорохом опустилась на винил. Спустя секунду комнату заполнил глубокий, чуть хрипловатый голос французского шансонье. Музыка обволакивала, создавая иллюзию маленького парижского кафе прямо посреди заснеженной Москвы.

Ал полулежал на пушистом ковре, опираясь спиной о диван. В одной руке он держал хрустальный бокал с рубиновым вином, а другой лениво перебирал рыжие пряди Леры, когда она устроилась рядом, положив голову ему на колени.

— Там, во Франции, они работают совсем иначе, — задумчиво произнесла она, глядя, как солнечные пылинки танцуют в воздухе. — Никаких худсоветов, никаких комитетских проверок перед премьерой. Только искусство и зритель. Главный балетмейстер Гранд-опера предлагал мне остаться. Предлагал контракт.

Ал медленно сделал глоток вина. Его лицо оставалось спокойным, но длинные пальцы чуть сильнее сжали ее волосы.

— И что ты ему ответила? — его баритон звучал ровно, но в нем проскользнула едва уловимая стальная нотка.

Лера улыбнулась, перехватила его руку и прижалась губами к теплой ладони.

— Я ответила, что в Париже отвратительная зима и совершенно нет нормальных хирургов. А еще, что мой дом там, где меня ждет один невыносимо упрямый человек с фиалковыми глазами.

Ал глухо усмехнулся, отставляя бокал на пол. Он скользнул пальцами по ее щеке, очерчивая линию скулы.

— Ты не прогадала, душа моя. В этом городе скоро всё изменится. Пока я штопал полковника в Африке, у меня было много времени подумать о том, как устроена наша медицина. Исай и его контора думали, что отправили меня в ссылку, чтобы сломать. А они лишь дали мне в руки козыри.

В его глазах вспыхнул тот самый холодный, расчетливый огонь гения, который не терпел преград.

— Я возвращаюсь в клинику завтра утром, — продолжил Ал, и его голос обрел привычную, властную жесткость. — Я вышвырну Когана и всю эту старую пыльную профессуру из операционных. Они больше не будут решать, кому жить, а кому умирать, опираясь на партийные списки. Я перестрою свое крыло с нуля. У меня теперь есть опыт, которого нет ни у кого в этой стране, и связи, которых боится даже главврач.

Лера завороженно слушала его. Она любила его именно таким — бескомпромиссным, сильным, готовым бросить вызов всей советской номенклатуре ради спасения жизней. В этом они были похожи. Она точно так же отвоевывала свое право на сцену, сметая интриганок и завистников.

— Мы построим свои империи, Ал, — тихо, но с абсолютной уверенностью сказала балерина. Она приподнялась, заглядывая прямо в его глаза. — Ты заберешь себе больницу. А я заберу этот театр. И пусть только попробуют нам помешать.

Музыка на пластинке плавно перетекла в новую, щемяще-нежную мелодию. Ал обхватил лицо Леры обеими руками и притянул к себе. Это был поцелуй двух победителей. Долгий, глубокий, с привкусом красного вина и абсолютного триумфа.

Зимние сумерки постепенно сгущались за окном, превращая комнату в царство синих теней. Их двадцатичетырехчасовой карантин медленно, но верно подходил к концу. Завтра их ждал реальный мир с его жестокими правилами, звонками из министерства и тяжелыми сменами у операционного стола. Но сегодня, в эти последние часы перед рассветом, они танцевали свой собственный, невидимый танец в полумраке, намертво скрепив свой союз.

Ал крепко обнимал свою женщину под затихающий шорох винила, точно зная: какие бы бури ни готовила им система, свою главную битву они уже выиграли.

Глава 4

Черная правительственная «Волга» с глухим скрипом тормозов остановилась у парадного входа больницы.

Ледяной февральский ветер гнал по асфальту колючую снежную крошку, но Альфонсо Змиенко, выйдя из теплого салона, даже не поднял воротник своего дорогого темного пальто. Год под раскаленным африканским солнцем выковал из него совершенно нового человека. Идеальный, ровный загар резко выделял его на фоне бледных, измученных долгой зимой московских лиц. В его фиалковых глазах застыла ледяная, непроницаемая уверенность человека, который смотрел в лицо смерти, переступал через лужи крови на кафеле и диктовал свои условия главам государств.

Он вернулся в свою империю. И сейчас эта империя должна была содрогнуться.

Тяжелые дубовые двери больничного холла поддались с привычным тугим скрипом. В лицо ударил знакомый, но сейчас до тошноты отвратительный запах — смесь дешевой хлорки, непроветренных палат, кислой капусты из столовой и застарелого человеческого страха.

Ал шел по коридору первого этажа твердым, чеканящим шагом. Полы его распахнутого пальто развевались в такт движениям. Вокруг суетились медсестры с серыми лицами, санитары катили скрипучие каталки, а вдоль облупленных стен на жестких деревянных банкетках сидели десятки покорных, уставших людей, ожидающих своей очереди.

Обычная советская больничная рутина. Тоскливая, медленная и беспощадная к человеческому времени.

Стоило высокой фигуре хирурга появиться в поле зрения, как по коридору покатилась невидимая волна оцепенения. Разговоры стихали. Медсестры в накрахмаленных колпаках замирали, прижимая к груди истории болезней, и смотрели на него огромными, неверящими глазами. Слухи о том, что гениальный Змий отправлен в почетную ссылку и вряд ли вернется в профессию, ходили по больнице целый год.

— Альфонсо Исаевич… — ахнула старшая медсестра регистратуры, выронив из рук стопку амбулаторных карт. Бумаги веером разлетелись по затоптанному линолеуму. — Вы… вы вернулись?

Ал даже не замедлил шага, лишь коротко, жестко кивнул, направляясь к лестнице. Его путь лежал на третий этаж. В его личное, вырванное с боем хирургическое крыло.

Но то, что он увидел, поднявшись на нужный пролет, заставило его замереть. Фиалковые глаза потемнели, превратившись в два грозовых облака. Руки в кожаных перчатках медленно сжались в кулаки.

Его отделения больше не существовало.

Вместо сверкающей чистоты, строжайшей дисциплины и идеального порядка, которые он оставил здесь год назад, перед ним предстал хаос. Прямо в коридоре, нарушая все мыслимые санитарные нормы, стояли дополнительные койки с тяжелобольными. Стены потускнели, воздух был тяжелым, спертым. Возле сестринского поста курили двое ординаторов, лениво обсуждая вчерашний футбольный матч.

Год назад за курение на этаже Ал лично спускал с лестницы.

Заметив высокую, монументальную фигуру Змиенко, ординаторы поперхнулись дымом. Один из них судорожно попытался спрятать сигарету за спину, обжигая пальцы.

— Где мои девочки? — баритон Ала обрушился на них с тяжестью бетонной плиты. Голос звучал тихо, но от этой тишины звенело в ушах. — Где моя операционная сестра?

— Альфонсо Исаевич… — пролепетал ординатор, бледнея на глазах. — … ее перевели. Профессор Коган распорядился. В перевязочную на первом этаже.

—