Змий из 70х II - Сим Симович

переключился. Он сбросил окровавленные салфетки в лоток и мгновенно оценил обстановку. Никакого оружия. Только стойки, медикаменты и тяжелый стальной баллон с кислородом в углу.

Дверь в перевязочную с треском вылетела, сорванная с петель мощным ударом кованого сапога.

На пороге возникли двое рослых солдат в пятнистой форме мятежников. Их глаза были расширены от наркотического транса, а стволы советских АК-47 уже поднимались, чтобы изрешетить кровать диктатора вместе с врачом.

Ал не стал ждать.

Он одним слитным, невероятным по скорости рывком опрокинул тяжелую металлическую тележку с инструментами прямо под ноги первому солдату. Зазвенела разлетающаяся по кафелю сталь.

Мятежник споткнулся, инстинктивно опуская ствол. Этой секунды Алу хватило, чтобы перехватить увесистый кислородный баллон и с глухим, страшным стуком обрушить его на голову второго нападавшего.

Солдат рухнул на пол, как подкошенный.

Но первый уже восстановил равновесие. Он с яростным криком вскинул автомат, целясь хирургу прямо в грудь. Ал понимал, что увернуться от пули в замкнутом пространстве физически невозможно. Время растянулось в вязкую смолу.

И тут раздались три сухих, оглушительных хлопка.

Голова мятежника дернулась. На его лбу расцвела аккуратная красная роза, и он тяжело завалился на спину, заливая стерильный белый кафель темной кровью.

В дверном проеме, перешагивая через выбитую створку, стояла Виктория.

Она выглядела так, словно только что сошла с обложки журнала о шпионах, если бы такие существовали в природе. Идеально выглаженная форма цвета хаки ничуть не помялась. Волосы снова туго стянуты в строгий узел.

В ее опущенной руке дымился табельный пистолет Макарова. Лицо — непроницаемая, ледяная маска. Ни следа вчерашней сжигающей страсти. Только абсолютный, безупречный контроль.

— Извините за опоздание, Альфонсо Исаевич, — ее голос прозвучал ровно, без малейшей одышки. — В коридорах образовалась небольшая пробка из трупов. Пришлось расчищать дорогу.

Ал тяжело выдохнул, ставя кислородный баллон на место. Фиалковые глаза встретились с ее льдистым взглядом. В этом коротком контакте промелькнула искра, понятная только им двоим.

— Твоя мышеловка захлопнулась слишком громко, Вика, — процедил хирург, поправляя сбившийся воротник халата.

— Зато крайне эффективно, — она небрежно поставила пистолет на предохранитель и скользнула в помещение.

Виктория подошла к операционному столу, свысока глядя на Мбасу. Диктатор молча наблюдал за этой смертоносной женщиной, понимая, что его жизнь сейчас целиком и полностью находится в ее руках.

— Мятеж подавлен, полковник, — чеканя слова, доложила агент конторы. — Зачинщики расстреляны моей охраной прямо в штабе. Верные вам части уже зачищают дворец. Вы снова абсолютный хозяин своей страны. Благодаря Москве.

Мбаса медленно перевел взгляд с Виктории на Ала, который невозмутимо поднимал с пола разбросанные хирургические зажимы, отправляя их в дезинфекционный раствор.

Диктатор хрипло, раскатисто рассмеялся. Смех отдавался болью в свежих швах, но он не мог остановиться.

— Хозяин… — повторил он, утирая выступившие слезы. — Мою страну только что взяли под контроль двое белых. Врач, который бьет моих солдат баллонами, и женщина, которая убивает изящнее, чем танцует.

Он тяжело оперся на локти, приподнимаясь на столе. В его глазах больше не было паранойи. Там светилось ясное, горькое понимание новой реальности.

— Налейте мне коньяку, доктор Змиенко. Кажется, мы должны выпить за ваше здоровье. И за то, чтобы советские стройбаты как можно скорее начали возводить здесь больницу. Иначе эта прекрасная валькирия перестреляет остатки моей армии.

Рассвет окрасил стены операционной в кроваво-красные тона, пробиваясь сквозь пулевые отверстия в разбитом стекле.

К полудню клиника была отмыта от крови, а мятеж окончательно подавлен. Полковник Мбаса, бледный, но живой, сидел в глубоком кожаном кресле в своем кабинете. На его груди белела свежая повязка.

Ал молча подошел к массивному бару из красного дерева, достал пузатую бутылку коллекционного коньяка и плеснул янтарную жидкость в три тяжелых хрустальных бокала. Один он протянул диктатору, второй — Виктории, которая уже успела сменить пропитанную пороховой гарью форму на безупречный светлый льняной костюм.

Мбаса принял бокал здоровой рукой. Его налитые кровью глаза смотрели на двух советских граждан с тяжелым, философским спокойствием человека, который только что заглянул в бездну и увидел, что бездна моргнула первой.

— Я написал новые строки, пока вы отмывали кафель, Альфонсо, — рокочущий бас диктатора нарушил тишину кабинета. Он поднял бокал, и хрусталь тускло блеснул в полумраке. — «И пали ниц слепые генералы, когда с небес сошла стальная тень. И врач зашил разорванные скалы, впуская в мертвый город новый день».

Полковник сделал глоток, поморщившись от обжигающей крепости напитка.

— Я пью за вас. За доктора, который подарил мне жизнь, чтобы заставить меня строить больницы. И за прекрасную валькирию, которая принесла смерть моим врагам, чтобы забрать мою независимость. Вы победили, русские. Африка ваша.

Ал коротко салютовал ему бокалом и выпил до дна. Коньяк обжег горло, смывая привкус адреналина и железа. Змий знал, что полковник прав. Они выполнили приказ. И теперь, когда фундамент нового медицинского комплекса уже закладывался под палящим тропическим солнцем, а карманные генералы Виктории присягали на верность Москве, его долг здесь был выплачен сполна.

Спустя ровно год после этого тоста, тяжелый военно-транспортный самолет коснулся обледенелой полосы подмосковного аэродрома.

Зима тысяча девятьсот семьдесят первого года ударила по лицу колючим, родным морозом. Ал спустился по металлическому трапу, вдыхая ледяной воздух полной грудью. На нем снова было элегантное темное пальто, а лицо покрывал густой, ровный тропический загар, резко контрастирующий с бледными лицами встречающих офицеров.

Виктория спускалась следом. У черных правительственных машин их пути должны были разойтись.

Она остановилась на секунду, поправляя воротник своей норковой шубы, и бросила на Ала долгий, обжигающий взгляд зелёных глаз. В этом взгляде читалось всё: душные африканские ночи, разорванная одежда на полу виллы, безумный риск и абсолютная, преступная тайна, которую они привезли с собой в столицу.

— До встречи в министерских коридорах, Альфонсо Исаевич, — ее голос прозвучал подчеркнуто официально для посторонних ушей, но интонация безошибочно била прямо в кровь.

— Постарайтесь не простудиться после тропиков, товарищ куратор, — сухо и вежливо ответил хирург, садясь в ожидавшую его «Волгу». Игра продолжалась, но теперь на их собственном поле.

Машина рванула с места, оставляя позади кордоны и серые здания аэродрома. Ал даже не заехал домой. Он назвал водителю лишь один адрес — служебный вход главного театра.

Вечерний спектакль только что закончился. Зрительный зал сотрясался от оваций, которые глухим эхом докатывались до пустых коридоров закулисья.

Дверь персональной гримерки примы-балерины поддалась без скрипа.

Лера сидела перед огромным зеркалом, обрамленным яркими лампами. Она только