Речной Князь. Книга 2 - Тимофей Афаэль

Я в это не верил. Для меня это было скоморошество. Дешевая дурилка, чтобы успокоить напуганных мужиков. План был прост: крикнуть в пустоту, выдержать паузу и объявить, что «добро получено». Простая уловка.

— Эй, Хозяин! — крикнул я, глядя на темную рябь. — Слышишь меня? Мертвецам на дне сталь без надобности. Она там спит. А я — живой! Я могу пустить её в дело.

Кто-то за спиной тихо охнул.

— Давай сделку, Тёмный! — бросил я в пустоту. — Верни нам железо, а мы устроим тебе пир. Железо — в обмен на кровь врагов. Идёт?

Я опустил руку в воду.

Холод обжёг пальцы. Я скользнул Даром по течению к Быкам, нащупал железо. Ещё немного — и я вытащу руку, объявлю, что Тёмный молчит, а значит, согласен, и этот балаган закончится.

А потом Дар вдруг дрогнул и мягко коснулся холодом.

Вода вокруг пальцев загустела, налилась тяжестью, и всё перед глазами переменилось разом.

Я увидел утопленное железо так, словно оно лежало прямо передо мной. На моей ладони. Я видел каждую зазубрину на лезвии топора и как течение шевелит оборванный кожаный ремешок на шлеме. Пятна первой ржавчины на кольчужных кольцах.

Железо будто… ждало.

Холод проник под ребра. Прошел по позвоночнику ледяной иглой, тронул затылок и взорвался в голове. Мир стал резким, будто до этого я смотрел через мутную воду, а теперь вынырнул.

Я вдруг вспомнил это чувство. Оно уже приходило, когда я сознательно начал использовать Дар, но тогда я списал все на обычный холод, ведь сидел с ногами в воде. Сейчас списывать было не на что. Я стоял, оглушенный этой ясностью, а рука в воде горела, словно я только что пожал чью-то ледяную ладонь.

Или мне показалось? Ледяная вода, жилы на пределе… Дурная башка услужливо подсунула морок, который я ждал. Так бывает.

Только вот ватага за моей спиной не знала про такие шутки с головой.

Я вытащил руку из воды и выпрямился. Пальцы онемели, по запястью стекали капли, и каждая казалась тяжелее, чем положено обычной воде.

Обернулся.

На меня смотрели белые, серые, перекошенные лица. Щукарь стоял с раскрытым ртом и глядел на меня с ужасом. В глазах у него плескался страх. Он явно почуял то же, что и я.

— Договорились, — жёстко сказал я и стряхнул воду. — Хозяин согласен. Железо наше, но уговор вы слышали. Платить будем не своими душами, а чужими головами.

И тут тишину нарушил хрипловатый, спокойный голос:

— Головами?

Волк шагнул вперед. Он растолкал плечами замерших гребцов и встал напротив меня, хищно сузив глаза, в которых горел опасный огонёк. Ему, убийце, эта сделка была понятнее молитв.

Он весело оскалился.

— Головами — это мы можем. Это мы с радостью.

Он развернулся к ватаге, которая всё еще жалась друг к другу.

— Чего застыли, псы⁈ Слыхали? Нам Сам Чернобог ворожит! У нас теперь, считай, Смерть в союзниках!

Ватага выдохнула разом. Страх начал уходить, вытесняемый злым азартом. Мужики поняли: они больше не жертвы. За их спиной встало что-то страшное, но оно встало за них.

— Удачливый… — протянул кто-то из задних рядов с благоговением. — Ну и удачливый же Кормчий… С Чернобогом вась-вась…

Бурилом мгновенно оценил момент.

— А то! — рявкнул Атаман. Его голос перекрыл шум ветра. — С таким Кормчим нам сам леший не брат! Айда железо тягать, пока Хозяин добрый!

Он тут же переключился на деловой рык, рубя ладонью воздух:

— Волк! Бери людей. Сними тех с камня и вези сюда. Руки нам понадобятся.

Волк кивнул и двинулся выполнять, на ходу отдавая команды своим. Мимо меня он прошёл близко, плечо в плечо, нагло заглядывая в глаза. На его губах играла кривая, предвкушающая усмешка, а взгляд у него был как у подельника, с которым он только что сговорился ограбить самого бога.

— Будут тебе головы, Кормчий, — бросил он тихо, только для меня. — Уж это мы обеспечим.

И пошёл дальше, к лодкам, широким, уверенным шагом.

Щукарь подошёл последним. Мял шапку в руках, косился на бурлящую воду, но страха в нём уже было меньше, чем покорности перед неизбежным.

— Кормчий… — начал он. — Там ведь…

— Ветер, Щукарь, — оборвал я его и похлопал старика по плечу. — Просто ветер и течение.

Я посмотрел старику в глаза.

— Теперь работаем, Щукарь. Людей спасать надо. Иди, готовь невод. Железо само себя не вытащит.

Старик вздохнул, сплюнул через левое плечо, но спорить не посмел. Кивнул и поспешил к сараю.

Вскоре Волк привез пятерых с камня, мокрых, продрогших, со связанными руками. Их посадили на берегу рядом с шестерыми, которых взяли после абордажа, и Дарья вынесла котёл с кашей.

Пока Волк ходил за ними, Щукарь с парнями подготовили бредень, добавив к нему утяжеления.

Одиннадцать человек сидели у костра, подкрепляясь. Широкоплечий с камня сидел чуть в стороне от остальных. Жевал быстро, но глаза его при этом бегали по Гнезду, считали, запоминали. Сколько людей, где оружие, где лодки. Я узнал повадку — сам так делал в первый свой день здесь.

Когда котёл опустел, я подошёл. За спиной встали Кряж с самострелом и Лыко с топором.

— Ваш корабль лежит на Быках, — сказал я. — Ваша гридь на дне в полном доспехе. Вы будете помогать нам их вытаскивать.

Широкоплечий перестал жевать и посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло любопытство. Остальные молчали. Потом заговорил пожилой гребец с рассечённой бровью — один из пленных после абордажа. Самый старший среди них и, видимо, самый упрямый.

— Мертвецов обдирать? — сказал он. В его голосе послышалась брезгливость пополам со страхом. — Своих мертвецов, которых вчера по имени звали? Боги такого не прощают, ушкуйник. Ни Перун, ни Велес, ни Река. Кто с утопленника снимает — тот проклят, и род его проклят, и дети его проклятые будут.

С ним дружно согласились остальные.

Я подождал, пока шум стихнет.

— Мой бог разрешил, — сказал я и улыбнулся.

Повисла тишина. До них дошло.

Пожилой гребец осёкся, молодой лучник рядом с ним побледнел. Они не знали подробностей, но зато они знали, какой бог разрешает обирать мертвецов.

Широкоплечий встал первым. Он один не побледнел и не отвёл глаза. Посмотрел на меня оценивающим взглядом.

— Развязывай, — сказал он.

Остальные потянулись за ним, один за другим, потому что, когда один встаёт, остальным легче, особенно когда выбор между работой и смертью. Пожилой гребец встал последним, поджав губы, и всю