Император Пограничья 23 - Евгений И. Астахов

произошло с моими деревнями, вы же сами там были. Мне нечего добавить к тому, что и так известно всему Содружеству. Скажу одно: у меня в городе до сих пор живут триста с лишним беженцев, которым некуда возвращаться, и каждый из них помнит, кто виноват. Зато теперь люди, погибшие на моей земле, могут спать спокойно, зная, что преступник наказан. Вы заставили Потёмкина ответить за его грехи, и за это я вам искренне благодарен.

Я кивнул, принимая слова без показного великодушия. Потёмкин был мёртв, это правда, но наказан?.. Очень вряд ли. Потёмкин был лишь одним из заговорщиков. Тот, кто снабдил его инструментами и запустил весь эту адский механизм, всё ещё оставался в тени. Я доберусь до него. Это лишь вопрос времени.

Савва принёс чай. Я подождал, пока он расставит чашки и выйдет, затем посмотрел на Тюфякина, чуть приподняв бровь.

— Бастионы слишком часто ведут себя так, словно они неприкасаемые, — продолжил князь Суздальский, обхватив блюдце обеими руками, — а остальные княжества — их прислуга. Потёмкин годами строил из себя мудрого государя, а на деле… — собеседник осёкся и сделал глоток. Поморщился, обжёгся. Вернул чашку на блюдце с лёгким дребезжанием, выдавшим дрожь в пальцах.

Я ждал. Благодарность была вступлением, и мы оба это понимали. Князь Суздальский не проделал путь от своего дворца ради того, чтобы сказать «спасибо».

— Я не дипломат, Прохор Игнатьевич, — Тюфякин откинулся в кресле и посмотрел мне в глаза впервые за весь разговор. — Никогда им не был. Мне престол достался фактически случайно, после смерти брата, и много лет я делал вид, что справляюсь. Вы предложили мне выход, а я потратил это время на то, чтобы найти альтернативу.

Он криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Той ночью я понял то, что вы мне говорили ещё год назад: Суздаль не может защитить себя сам. Полторы сотни стражников со старыми винтовками, стены, которые не ремонтировались бог знает сколько лет. Это не армия и не оборона, это видимость. Пшик! В следующий раз всё может кончиться хуже, а следующий раз непременно будет, потому что вокруг нас лежит Пограничье, и оно никуда не делось.

Он замолчал, собираясь с духом. Я видел, как двигается кадык на его толстой шее, как пальцы впиваются в подлокотники. Яков Никонорович боялся, и страх этот был не передо мной, а перед словами, которые он собирался произнести. Словами, которые отменяли десятки поколений суздальской независимости.

— Я хочу… Я бы хотел добровольно войти своим княжеством в состав ваших владений, — произнёс мой визави, и голос его дрогнул. — Передать вам суверенитет в обмен на защиту.

Тюфякин торопливо, будто боясь, что его перебьют, добавил:

— Я желаю сохранить титул, дворец, доходы с земель. Мне важно, чтобы привычный уклад моей семьи остался нетронутым. Взамен вы ставите Стрельцов на стены, включаете Суздаль в свою экономическую и военную систему, а мы подчиняемся вашим законам.

Он сглотнул и добавил тише:

— Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать.

Собеседник уставился на меня, ожидая ответа с затравленным выражением человека, который поставил всё на зеро и теперь смотрит, как шарик катается по кругу.

Я помолчал несколько секунд, давая его словам повиснуть в воздухе. Не ради эффекта, а потому что обдумывал формулировку. Тюфякин пришёл ко мне сам. Я мог бы выжать из него больше: всевозможные уступки и контрибуции. Мог бы обвить сделку десятком дополнительных условий, каждое из которых Тюфякин проглотил бы, потому что ему некуда было деваться. Я этого делать не стал. Просто не видел нужды. Груша, упавшая в руку сама, не нуждается в том, чтобы из неё выдавливали сок.

— Условия приемлемы, — сказал я. — Вы получите всё вышеозначенное.

Яков Никонорович выдохнул. Плечи, подтянутые к ушам, опустились на добрые пять сантиметров. Он потянулся к чашке и на этот раз действительно сделал жадный глоток.

— Одно уточнение, — добавил я, и князь замер с чашкой у губ. — Я пришлю людей, которые помогут вам с управлением. Опытных администраторов, знающих, как организовать оборону, наладить снабжение и налогообложение, привести в порядок стены и дороги. Они снимут с вас непосильный груз забот.

Тюфякин медленно поставил чашку обратно. Водянистые глаза на мгновение стали острее, чем обычно. Он понял. «Помощники» будут управлять Суздалем, а князь сохранит титул и декоративные функции. Условия сделки лежали на поверхности, и обе стороны видели их одинаково отчётливо.

— Я… ценю эту заботу, — выговорил собеседник, не отводя взгляда. — Единственное, о чём я прошу, Прохор Игнатьевич, чтобы условия жизни моей семьи не пострадали. Супруга, дочь… они привыкли к определённому достатку. Мне важно знать, что перемены не коснутся их благополучия.

— Не коснутся, — ответил я. — Ваша семья останется под моей защитой наравне с любым моим доверенным вассалом.

Тюфякин кивнул и провёл платком по лбу в последний раз, после чего убрал его в карман, будто символически закрывая тему волнения. Мы перешли к формальностям. Я попросил его встать. Магическая клятва заняла минуту: стандартная формулировка, знакомые голубоватые руны, проступившие на коже обоих, обещание верности в обмен на защиту и покровительство. Князь произносил слова тихо, но без запинки. Руки его больше не дрожали.

— Моя канцелярия подготовит бумаги и пришлёт в Суздаль в ближайшие дни, — сказал я, когда свечение рун погасло. — Все условия будут зафиксированы письменно, с подписями обеих сторон.

Доверие доверием, а порядок в делах должен быть чёткий, чтобы потомки моего гостя не испытывали иллюзий в том, как на самом деле обстоят дела с подчинением их княжества.

Тюфякин поблагодарил ещё раз, коротко и без прежней суетливости, и вышел. Я слышал его шаги в коридоре, потом на лестнице, потом затихающий гул голосов внизу, когда князь Суздальский и его крошечная свита направились к выходу.

Я остался один в кабинете, повернув лицо к карте.

Суздаль располагался между Владимиром и Гавриловым Посадом. Крохотное пятно, зажатое между моими территориями. С его присоединением агломерация от Угрюма до Гаврилова Посада замыкалась, образуя сплошной массив, в котором не осталось чужих анклавов. К северу от этого массива лежали мои владения в Ярославле и Костроме, а между ними и основными землями вклинивались Иваново-Вознесенск на востоке и Ростов на западе.

Я провёл пальцем по этим двум незакрашенным пятнам и мысленно вернулся к Потёмкину. Князь Смоленский планировал уничтожить мой Бастион. Натравил Бездушных, спровоцировал Гон, синхронизировал медийную атаку. Результат его усилий: Гаврилов Посад устоял, Бастион строится, а Суздаль, который прежде колебался, упал мне в руки, потому что тот самый Гон показал Тюфякину, чего