Император Пограничья 23 - Евгений И. Астахов

Потёмкин открыл рот, собираясь возразить, но Платонов не дал ему заговорить.

— А знаете, что самое занятное, Илларион Фаддеевич? Ваша фамилия теперь войдёт в историю совсем не так, как вы рассчитывали. Вы должно быть слышали про «Эффект Потёмкина» после той истории с вашей любовницей?.. Когда попытка скрыть правду приводит к тому, что о ней узнаёт весь мир. До сегодняшнего вечера вы были для Содружества мудрым правителем Смоленска. Завтра вы останетесь в истории человеком, который натравил Бездушных на мирных граждан. И вот это, князь, вы уже не сумеете вычистить ни единым репортажем.

Маска треснула.

— Хватит издеваться надо мной, щенок! — Потёмкин дёрнулся вперёд, и его голос утратил всю обтекаемость и лоск. — Человек, захвативший четыре княжества за год читает мне нотации⁈ Думаешь, история тебя пощадит? Думаешь, тебя будут помнить как спасителя? История запомнит тебя как невменяемого завоевателя, который сломал порядок, державший Содружество веками, и подставил всех нас под удар!

Кирилл видел лицо отца. Впервые в жизни он видел его без привычного щита из иносказаний, метафор и отсылок. Лицо оказалось злым, старым и чертовски напуганным.

Воздух в кабинете изменился. Кирилл не мог описать это иначе: изменился, стал плотнее, тяжелее, словно атмосферное давление подскочило за секунду.

— Назовите имя! — потребовал Платонов.

Его голос прозвучал иначе. Тот же тембр, те же слова, произнесённые тем же ртом, и всё-таки другой голос. В нём звучало нечто, от чего у Кирилла свело мышцы живота и загорелось в затылке. Он не знал, как называется то, что делал Платонов. Он видел только результат.

— Назовите имя того, кто предоставил вам инструменты для организации Гона! — произнёс Платонов, и каждое слово упало на его собеседника, как каменная плита.

Потёмкин вздрогнул всем телом. Его голова повернулась к Платонову медленно, против воли, словно невидимая рука взяла его за подбородок. На лице князя проступило выражение, которого Кирилл никогда раньше не видел: смесь ярости и бессилия, понимание того, что иных ходов больше не осталось.

Отец облизнул пересохшие губы. Глаза метнулись к Кириллу, задержались на секунду, вернулись к Платонову.

— Хорошо, — произнёс Потёмкин сквозь зубы, и его голос зазвучал с неожиданной горечью. — Хотите имя? Получите. Пусть этот ублюдок ответит вместе со мной. За всем стоит правитель одного из Бастионов. Он…

Потёмкин замер на полуслове.

Кирилл видел, как это произошло. Отец открыл рот, чтобы произнести следующее слово, и его лицо окаменело. Зрачки расширились, заполнив радужку целиком, превратив глаза в два чёрных провала. Тело дёрнулось, как от удара электрическим разрядом, резко и неестественно. Жезла у Потёмкина не было, заклинание никто не бросал, в кабинете не изменилось ничего, кроме самого князя.

Из носа Потёмкина хлынула кровь. Тёмная струйка скользнула по губе и полилась на белую рубашку. Потом кровь пошла из ушей, из обоих одновременно, быстрыми густыми каплями. Потёмкин схватился за голову обеими руками, сдавил виски, и из его горла вырвался сдавленный, утробный звук, похожий не на крик, а на скрежет. Кирилл почувствовал, как магическое ядро отца, которое он всегда ощущал на периферии восприятия, как ощущают тепло от камина в соседней комнате, вспыхнуло. Резко, ярко, так что Кирилл зажмурился от фантомной вспышки за закрытыми веками. А потом ядро погасло. Разом, как перегоревший кристалл.

Потёмкин упал. Колени подогнулись, и тело рухнуло на пол среди обломков мебели, осколков графина и разорванных книжных переплётов. Халат задрался, обнажив бледную голень, покрытую сеткой варикозных вен.

Глава 3

Кирилл рванулся к нему.

Боль в левой руке полыхнула от локтя до плеча, но он не заметил. Колени ударились о паркет. Здоровой рукой он перевернул отца на спину, приподнял голову. Лицо Потёмкина оставалось безжизненным, с открытыми стеклянными глазами, в которых не осталось ни мысли, ни страха. Из ушей продолжала сочиться кровь, запекаясь на воротнике рубашки.

— Отец, — Кирилл тряхнул его за плечо. — Отец!

Ответа не последовало. Кирилл прижал пальцы к шее, ища пульс, и не нашёл. Попытался нащупать магическое ядро восприятием и нащупал пустоту, как дыру в ткани мира, там, где секунду назад горела аура Магистра третьей ступени.

Платонов опустился на одно колено рядом. Кирилл видел, как он положил пальцы на запястье Потёмкина, задержал на несколько секунд, потом перенёс руку ко лбу. Ладонь слабо засветилась, и Кирилл почувствовал остаточные волны диагностического заклинания. Платонов убрал руку и выпрямился.

— Мёртв, — произнёс он негромко.

Кирилл сидел на полу, держа голову отца на коленях, и смотрел в мёртвые глаза человека, который минуту назад начал говорить правду. Впервые за всю жизнь. И в тот самый момент, когда Илларион Фаддеевич Потёмкин решился на честность, что-то убило его изнутри.

Княжич не заплакал. Слёзы кончились раньше, во время драки, и сейчас внутри осталась только тяжёлая, мутная пустота. Он ненавидел отца за Гон, за мать, за ложь, за всё. И он любил отца, потому что Потёмкин был единственным человеком, который называл его по имени, не добавляя отчество, потому что учил его играть в шахматы в шесть лет, потому что однажды, когда Кирилл сломал ногу на тренировке в академии, отец примчался в лечебницу среди ночи и сидел у кровати до утра, хотя на следующий день у него было заседание Боярской думы.

— Что с ним произошло? — спросил Кирилл, не поднимая глаз.

* * *

Я смотрел на мёртвого Потёмкина и получил ответ прежде, чем сформулировал его словами.

Ментальная закладка. Спящая команда, вшитая в сознание, активирующаяся при попытке раскрыть определённую информацию. Илларион Фаддеевич начал произносить имя, и закладка сработала, разрушив магическое ядро и убив носителя за секунды. Штучная работа, виртуозная, требующая ранга не ниже Магистра ментальной магии. Скорее даже выше.

Я вспомнил серебряный обруч, найденный среди обломков вертолёта в Пограничье. Артефакт-усилитель для менталиста, ручная работа, изготовленный по личному заказу. Почерк совпадал. Один и тот же виртуоз ментальной магии, одна и та же рука, вторгшаяся в разум Потёмкина и управлявшая мёртвым Кощеем.

Потёмкин был инструментом. Его использовали, снабдили технологиями, которых у Смоленска никогда не было, и заминировали разум на случай провала. Когда инструмент исчерпал свою полезность, став опасным, его уничтожили без раздумий. Кукловод обрезал нити, позволив марионетке безвольно упасть на сцену театра.

Выпрямившись, я отошёл на шаг и посмотрел на тело. Узор складывался предельно чётко. Тысячу лет назад Синеус, мой младший брат, был обращён Кощеем в Химеру. Чужая воля, внедрённая в разум, подавила личность и превратила человека в оружие против собственной семьи. Здесь та же механика, адаптированная под современность: не