Император Пограничья 23 - Евгений И. Астахов

* * *

Дни после смерти Потёмкина потекли в размеренном и рабочем ритме. Михаил просыпался ночью так часто и орал так громко, что Скальд демонстративно улетал спать подальше от княжеской резиденции. Я вставал раньше обоих, но перед тем как уйти в кабинет, несколько минут стоял у колыбели и смотрел на спящего сына. Крохотные пальцы, сжатые в кулаки, нахмуренные во сне брови. Ярослава кормила его сама, отказавшись от услуг кормилицы, и я не стал спорить, хотя Альбинони бурчал что-то о графиках сна и режимах питания. Когда Михаил засыпал у неё на руках после кормления, Ярослава откидывала голову на спинку кресла и закрывала глаза, и в эти секунды лицо у неё было таким, каким я не видел его ни разу за всё время нашего знакомства: совершенно беззащитным и безмятежным.

Утренние часы я проводил за документами. Потёмкин оставил после себя дыру в политическом ландшафте Содружества, и меня настораживало то, что никто не торопился её заполнять. Коршунов докладывал одно и то же: тишина. Ни официальных заявлений, ни протестов, ни даже привычных анонимных колонок в Эфирнете о «нарушении суверенитета Смоленска». Князья, которые ещё месяц назад соревновались в красноречии, давая комментарии репортёрам, молчали так дружно, словно получили одну и ту же инструкцию. Подобная согласованность настораживала сильнее любого открытого недовольства, потому что означала одно из двух: либо все ждали, кто выступит первым, либо разговор уже шёл, только за закрытыми дверями и без меня.

Белозёров прислал сводку по бюджету на содержание новых гарнизонов. Оба Стремянникова готовили юридическую и налоговую базу для интеграции присоединённой территории. Я читал, визировал, отправлял обратно с пометками, принимал людей, отдавал распоряжения. Обычная канцелярская война, в которой побеждает тот, кто не устаёт подписывать бумаги.

Егора и Петра Вдовина я проверял раз в неделю. Рутинным обучением основам магии занималась академия: учителя давали теорию, Ольтевская-Сиверс вела практические занятия, а мои ученики посещали их наравне с остальными. Моя роль в их подготовке выглядела иначе. Я давал задание, объяснял принцип, показывал один раз и оставлял их в покое на долгое время, позволяя тренироваться самостоятельно, набивать собственные шишки и искать собственные решения. Потом возвращался, устраивал срез, разбирал ошибки и задавал следующую ступень. Этот метод работал лучше ежедневного контроля, потому что формировал привычку думать, а не ждать подсказки от наставника. Да и не смог бы я выступать в роли наставника, который вечно держит своих подопечных за руку. Мой рабочий график этого простого не позволил бы.

Шестнадцатилетний Егор сильно вырос из ученика, которого я когда-то учил правильно чувствовать кристаллическую решётку. За год сын кузнеца прошёл путь от Подмастерья первой ступени до Мастера первой, и Карпов давно перестал называть его темп развития «издевательством над учебной программой», потому что привык. Я всё чаще давал ему задания не учебные, а настоящие: выковать партию клинков из Сумеречной стали с руническим усилением, отладить конструкцию магически армированных бронепластин для гвардии, настроить резонанс кристаллических матриц в новой партии жезлов для академии. Парень чувствовал внутреннюю структуру сплавов так, как я в его возрасте ещё не умел. С другой стороны, у меня в шестнадцать лет не было ни мудрого наставника, ни целой академии, где Эссенцию раздают бесплатно. Я усмехнулся собственным мыслям. Порой я ловил себя на мысли, что передо мной уже не воспитанник, а младший коллега, которому не хватает только боевого опыта и жизненных шрамов.

Пётр Вдовин шёл другой дорогой. Мальчишке было одиннадцать, и его хайломантия за год превратилась из неуправляемых вспышек в нечто, заставлявшее преподавателей академии впечатлённо качать головами. Формально Подмастерье первой ступени, Пётр научился перенимать свойства двух материалов одновременно, комбинируя их в сочетаниях, которые не встречались ни в одном учебнике. На последнем срезе он принял твёрдость гранита на кожу правой руки и гибкость каучука на левую, после чего отбил тренировочный удар Каменного кулака, созданного геомантом-второкурсником. Элеонора, наблюдавшая за этим, повернулась ко мне и сказала, что ей нечему его учить в рамках стандартной программы и что дальше он весь мой.

Сигурд несколько раз за эти дни подходил ко мне с видом человека, собравшегося заговорить о чём-то важном. Каждый раз в последний момент тема менялась. В первый раз он спросил про расписание тренировок Стрельцов, хотя прекрасно знал его и без меня. Во второй поинтересовался, где можно достать приличный точильный брусок для секиры, что было вовсе нелепо для человека, живущего в городе с лучшей кузницей на сотню километров вокруг. На третий раз швед молча постоял рядом, пока я читал донесение от Тимура из Костромы, открыл рот, закрыл его обратно и ушёл, буркнув что-то про хорошую погоду.

Я не давил. Сигурд был из тех людей, которые должны дозреть до разговора сами, и любая попытка ускорить процесс только заставит его замкнуться. Если ему нужна помощь, он придёт и попросит, когда будет готов. А если не придёт, значит, справится без меня, и это тоже нормально.

Ответ на вопрос о причинах отсутствия реакции со стороны Бастионов пришёл через неделю.

Магофон зазвонил, когда я возился с ребёнком. Пришлось передать сына Ярославе. Номер высветился знакомый, и я снял трубку, потому что звонки от Михаила Посадника не сбрасывают.

— Прохор Игнатьевич, — голос Посадника звучал ровно и приветливо, как всегда. — Надеюсь, не отвлекаю от государственных дел.

— Михаил Степанович, — ответил я, — для вас всегда свободен.

— Польщён. Звоню по делу, которое не терпит отлагательств. В Великом Новгороде на днях пройдёт совещание глав Бастионов. Формальный повод вы можете легко угадать: инцидент в Смоленске и его последствия для всего Содружества. Причину настоящую, думаю, вам объяснять не нужно. Мероприятие состоится послезавтра в полдень. Присутствие потребуется личное.

Причину мне действительно объяснять было не нужно. Вскрылась искусственная причина недавнего Гона, Потёмкин мёртв, Смоленск обезглавлен, я только что проглотил Суздаль, и половина Содружества прикидывает, кто следующий.

— Это приглашение или повестка? — уточнил я.

— От вас зависит, — собеседник усмехнулся, и в трубке послышалось что-то, похожее на звон чайной ложечки о фарфор. — Приедете добровольно, приглашение. Откажетесь, придётся оформлять как повестку. Шучу, разумеется. Хотя не совсем.

— Буду, Михаил Степанович, — просто ответил я.

— Вот и славно. До встречи, Прохор Игнатьевич. Передайте привет супруге и поздравления с рождением наследника.

Связь оборвалась.

Глава 4

Большой зал Новгородского кремля встретил меня высокими сводчатыми потолками и гулким пространством, рассчитанным на три