Человек второго пола - Айза-Лилуна Ай

Эмма приподняла брови – не протест, но предчувствие того, что направление разговора изменится.

– Анна, я прошу тебя вдуматься. Любое усиление обороны будет прочитано как подготовка к атаке. Мы – гражданский Корабль. Мы несём поколения, а не пушки. Любая попытка нарастить мощность заставит другие Корабли отвечать зеркально, начнётся гонка, для которой у нас нет ни ресурсов, ни специалистов.

Анна шагнула чуть ближе – так она делала всегда, когда подбирала слова.

– Обшивку Корабля мы не меняем снаружи. Пусть он остаётся тем, кем его видят: консервированным гигантом, старой металлокапсулой, дрейфующей в безмолвии. Но внутри он должен стать крепостью: скрытой, продуманной, автономной. Матери-Основательницы создали систему, которая служила многие годы, но время истощает даже самые крепкие законы. Они не предусматривали всего – не могли. И теперь наша очередь довести их работу до совершенства.

Клара выдохнула медленно, почти облегчённо.

– Трёх лет достаточно, чтобы перестроить всё – от энергосистем до медицинского блока. Я подготовлю проект, распределю инженерный состав, запрошу материалы. Мы создадим Корабль, который выдержит то, от чего другие треснут.

Эмма чуть отвернулась – не из протеста, а от тяжёлой мысли, которую она уже не могла скрывать:

– Мне кажется, Анна, что ты открываешь дорогу к новой эпохе, где дипломатия станет прикрытием, а не фундаментом. И это опасно. Мы прожили слишком долго без агрессии, и резкое движение в сторону силы может обернуться тем, что мы захотели бы остановить, но уже поздно.

Анна покачала головой:

– Эмма, пойми, мы не переходим к силе. Мы переходим к самостоятельности.

Эмма хотела что-то сказать, но в этот миг дверь распахнулась, и в зал ворвалась Нэва. Её лицо было в пятнах, дыхание сбито, руки прижаты к груди, в глазах застыли ужас и мольба.

Анна первой шагнула к ней.

– Нэва. Что случилось?

Инженер сглотнула, провела тыльной стороной ладони по щеке, но слёзы всё равно катились.

– Третий отсек… склад… инженер триста первый… – Голос сорвался снова, она зажмурилась, боясь собственных слов. – Он латал пробоину. Шов… сорвался. И… и поток воздуха… его ударило о стену. Сломаны рёбра… повреждена грудная клетка… он… он умирает.

На несколько мгновений зал застыл.

Клара зло проговорила:

– От мужчин – одни неприятности, – подошла к двери, резко её распахнула и вышла. Эмма вздохнула, посмотрела на Анну, покачала головой и, не сказав ничего, последовала за Кларой.

Когда двери закрылись, Анна осталась одна. Этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать на себе тень взоров с портретов Матерей-Основательниц. Лица на картинах не выражали эмоций – просто смотрели. Их взгляды были прямыми, требовательными.

Анна подняла голову.

– Дайте сил, – произнесла она негромко, – чтобы выдержать всё это.

Она не ждала ответа. Развернулась и пошла вслед за Эммой и Кларой.

В медотсеке стоял плотный, вычищенный до стерильного блеска воздух, в котором ощущалось тонкое послевкусие озона после обработки оборудования. Медицинская команда выстроилась плотным полукругом. Главный врач шагнула вперёд к вошедшим.

– Триста первый умер, – произнесла она, удерживая голос в рамках дисциплины. – Все доступные средства были использованы.

Анна посмотрела на неё долгим взглядом.

– Следовало искать путь шире, чем меры, – сказала она негромко. – Мы не имеем права терять ни одного человека!

Врач покачала головой и вздохнула:

– Запасы истощены. Препаратов мало. Аппаратура выходит за пределы циклов службы. Мы зависим от поставок, а свои мощности ограничены…

Клара подняла подбородок едва заметно – жест длительностью с полсекунды, но его хватило, чтобы Эмма уловила скрытую угрозу. В этом движении звучало: «Вот цена вашей дипломатии».

Эмма ничего не сказала, но её глаза слегка сузились – она уже выстраивала ответ, который станет частью следующего разговора, частью её стратегии удержания равновесия.

Анна перевела взгляд на Клару:

– Клара, ещё раз повторяю. Инженерный состав передаю тебе целиком. Все направления. Усовершенствуй все системы.

Эмма тихо втянула воздух, и её голос прозвучал низко, без резкости, но со сталью в каждом слове:

– Анна, прошу тебя. Резкое усиление всегда читается как подготовка к силовому повороту. Мы дрейфуем в среде, где каждое движение трактуется с подозрением. Мы храним людей, а не арсенал. Наши системы обороны символические. Если мы начнём наращивать мощь, другие Корабли отреагируют зеркально, и в этой гонке мы окажемся на самом слабом старте.

Анна подняла руку, останавливая все возражения Эммы:

– Эмма, твоя задача сейчас – встать на нашу защиту дипломатически. Все свои умения призови, но никто не должен догадаться, что мы занялись усовершенствованием Корабля. Нам не нужна война, но мы должны быть готовы к защите!

Анна хотела продолжить, но вдруг поняла, что в помещении не хватает одного человека.

Нэвы.

Анна посмотрела на распахнутую дверь и первой вошла в палату.

Триста первый лежал на кровати. Нэва стояла рядом, опустившись на колени, бережно сжав его руку ладонями. Её плечи вздрагивали едва уловимо, словно она старалась не разрушить тишину вокруг.

Клара склонилась к Анне и прошептала:

– Анна, ты видишь это так же ясно, как и я. Привязанность Нэвы к триста первому не была случайностью, и что ещё важнее, эта связь шла вразрез со всеми протоколами, которые Матери-Основательницы оставили нам как опору, но, выходит, опора дала трещину. Нам придётся пересмотреть всю систему эмоциональных маркеров и отслеживания привязанностей, потому что, если мы пропустили такую очевидную динамику между инженером и рядовым работником, значит, мы пропустили и многое другое, скрытое не только в инженерном блоке, но и в других секторах Корабля.

Анна смотрела на Нэву, и в её взгляде было не осуждение, а трудно скрываемая усталость человека, который должен принять решение, отзывающееся болью в нескольких направлениях сразу. Анна медленно выдохнула, и этот выдох наполнил воздух грузом ответственности.

– Да, Клара… ты права.

Она произнесла это тихо, но в её голосе чувствовалась тяжесть – почти физическая.

– Придётся. Система, которую создавали Матери-Основательницы, держалась десятилетиями, однако сейчас мы видим, что она несовершенна. Мы рассчитывали, что долг и порядок смогут приглушить личное, но вот оно, перед нами, и нам уже недостаточно старых инструментов. Мы должны создать новые. И «да»… – Анна чуть опустила голову, – даётся мне нелегко.

Они тихо вышли из палаты. Дверь закрылась медленно, скрывая от них силуэт Нэвы, и коридор принял их тень, как принимают те места, где ещё остаётся невысказанное. Никто из них не посмотрел друг на друга. У каждого внутри развернулась собственная работа мысли – тяжёлая, вязкая, требующая тишины.

В инженерном секторе погасили дневной свет, переключив палубу на приглушённый режим, когда панели под потолком бликуют мягким ореолом. Похоронную церемонию переносили сюда редко – только