Наследник $$$ уровня 4 - Андрей Еслер

К выходу мы шли не торопясь. Послеобеденное солнце пекло в затылок, за спиной глухо позвякивали клюшки в сумке, от кустов вдоль дорожки тянуло нагретой хвоей.

У ворот нас ждали.

Водитель Габриэля стоял смирно возле длинной «Премиаты», отполированной до зеркального блеска. Увидев хозяина, он распахнул заднюю дверцу и почтительно склонил голову.

Чуть дальше приткнулся невзрачный седан из тех, что сдают на сутки возле аэропорта. Рядом скучал Хавьер. Оценив церемонию у соседней машины, телохранитель театрально подобрался, одернул футболку и взялся за ручку. Дверца поддалась с сухим хрустом, и на секунду мне почудилось, что ручка останется у него в кулаке.

— Прошу, господин, — Хавьер придержал дверь с каменным лицом.

Габриэль оглядел обе машины и расхохотался.

— Виктор, поехали на моей, — он указал на «Премиату». — Как-то не солидно победителю ехать на аренде. Твой человек нас догонит.

— Уговорили, — я повернулся к Хавьеру. — Не отставай.

— Приложу все усилия, господин, — без тени обиды отозвался тот и с лязгом захлопнул дверцу.

Салон «Премиаты» встретил прохладой и запахом свежей полироли. Машина тихо и плавно дернулась.

Особняк дэ Леонов прятался в зелени на восточном склоне Верхнего города.

Я ожидал увидеть нечто вроде родового гнезда дэ Фуэго, тяжелого, каменного, как будто, чего-то готического. Отцовский дом всегда казался мне музеем, в котором по недоразумению живут люди.

Здесь всё дышало иначе.

Двухэтажный дом из светлого песчаника под терракотовой черепицей, стены до второго этажа увиты плющом. Широкие окна распахнуты в сад, где дозревали апельсины и журчала вода в каменной чаше. У длинного гаража выстроилась шеренга машин концерна, от старинного кабриолета до новенькой спортивной модели. Гравий подъездной дорожки захрустел под колёсами, и навстречу поплыл запах вечернего сада.

Роскоши здесь хватало, но она не давила на гостя, а обнимала его.

В холле нас встретила хозяйка.

Симона дэ Леон шла навстречу с бокалом белого вина, и с первого взгляда стало ясно, у кого дочь одолжила внешность. Те же платиновые волосы, собранные в низкий узел, те же серые глаза. Годы не отняли у неё красоту, лишь перевели её в другой регистр, спокойный и уверенный.

— Виктор, наконец-то, — она отставила бокал, взяла меня за плечи и отстранила на вытянутые руки. — Дай-ка на тебя посмотреть.

Осмотр длился секунды три и, судя по потеплевшему взгляду, я его прошёл. Симона притянула меня к себе, обняла и поцеловала в щёку. От неё пахло шардоне и лёгкими цветочными духами.

В прошлой жизни я хорошо знал цену таким женщинам. Ухоженным, породистым, с прямой спиной и умением носить возраст как украшение. Именно от таких я терял голову, пока работа не отобрала мою жизнь. Мать оказалась ничуть не менее красивой, чем дочь, просто её красота настоялась, как выдержанное вино.

Ужин готовила прислуга, но дирижировала всем Симона. Она наблюдала за приготовлениями с бокалом в руке, поправляя сервировку одним движением кисти. Горничные понимали её без слов.

Стол накрыли в столовой с видом на сад. Из кухни тянуло тушёной телятиной и розмарином, свечи в серебряных подсвечниках дрожали от сквозняка. Мы заняли места, и Габриэль принялся разливать вино, вполголоса нахваливая урожай какого-то особенного года.

Карла вышла, когда подали первое.

И ее вид меня сильно удивил.

Бледная, с залегшими под глазами тенями, в простом домашнем платье без всякого блеска. Увидев меня, она замерла на пороге, и пальцы её стиснули дверной косяк.

Габриэль подобрался. Он ждал чуда, я читал это ожидание на его лице, как раскрытую книгу. Вот сейчас дочь вспыхнет, оживёт, засияет, как сияла в Корсе, и вечер покатится по задуманным рельсам.

Чуда не случилось.

Карла опустилась на стул напротив, поздоровалась со мной ровным, сухим голосом и уткнулась в тарелку. За весь ужин она произнесла едва ли десяток слов. К еде почти не притронулась, возила по фарфору кусочек мяса и пила одну воду. В мою сторону она старалась не смотреть, а когда наши взгляды всё же пересекались, торопливо уводила свой к окну.

Я её понимал.

Для Габриэля я был лекарством. Для неё, напоминанием. Из того подвала я её вынес, но вместе со мной в её память вселилось и всё остальное, чему названия за этим столом не было.

Беседу в одиночку тянул Габриэль. Рассказал про нашу партию, приукрасив собственные мысли. Перешёл на новую модель концерна, потом на планы по салонам. Симона подхватывала, вставляла лёгкие шутки, я поддерживал как мог. Но каждая тема съёживалась, не дожив до конца блюда, и паузы понемногу стали длиннее. Слышно было, как в саду плещет фонтан и звякают приборы о фарфор.

Карла поднялась первой.

— Простите. Я устала, — она аккуратно сложила салфетку. — Доброй ночи.

И вышла, так и не подняв глаз.

После её ухода вечер рассыпался окончательно. Габриэль вертел ножку бокала и смотрел куда-то сквозь стену. Симона попыталась завести речь о погоде на юге, но и та увяла на втором предложении. Молчание становилось всё гуще, и разбавлять его было уже нечем.

Я выждал приличные десять минут, поблагодарил хозяев за ужин и поднялся.

— Провожу, — Габриэль тяжело выбрался из-за стола.

До дверей мы дошли молча. На гравии у подъезда ждал седан, и Хавьер открыл мне дверь уже без колкостей, прочитав все на моем лице.

* * *

Когда машина Виктора отъехала от дома, Симона поднялась на второй этаж.

Из-под двери Карлы выбивалась полоска света. Она постучала и, не дождавшись ответа, вошла.

Карла сидела на подоконнике, обняв подушку, и смотрела в темноту за окном. Створка стояла открытой, с улицы тянуло остывшей листвой и вечерней сыростью. Где-то далеко, у подножия холма, шумела не желавшая засыпать Фавора.

— Не спишь, — Симона присела на край кровати.

Дочь качнула головой, не оборачиваясь.

Симона помолчала, изучая её профиль. Дочь даже не старалась притворяться.

— Виктор тебя обидел?

— Нет, — ответ прозвучал сразу, без раздумий. — Мама, он тут ни при чём. Правда.

— Верю, — легко согласилась Симона.

И она действительно верила. Обиженные женщины ведут себя иначе: злятся, хлопают дверями, перемывают виновнику кости с подружками по телефону. Дочь же напоминала человека, который тащит тяжёлую ношу и никак не найдёт, куда её поставить.

— Распрашивать не стану, — она разгладила ладонью покрывало. — Захочешь, расскажешь сама. Но выговариваться порою надо, милая. Не мне, так кому-то ещё. Для этого есть доктора, которые умеют слушать. Хочешь, запишу тебя к психологу?

Симона приготовилась к обороне. К отговоркам, к усталым шуткам, и к закатанным глазам. Гордость у дочери была отцовская, а к докторам в этой семье ходили только в