Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки - Ксения Чернова

— Она так и сказала.

— И скромность тоже хорошая.

Я улыбнулся в подголовник. Руки Тамары прошли вдоль позвоночника, остановились у плеч, мягко надавили. Я невольно выдохнул так глубоко, что сам испугался.

— Вот, — сказала она. — Не страшно.

— Это вы так думаете.

— Нет. Я вижу показатели. Страх снижается.

— А что растёт?

Она выдержала короткую паузу. Не неловкую. Профессиональную, но с тончайшей искрой человеческой улыбки где-то в голосе.

— Интерес к жизни.

Я закрыл глаза.

Интерес к жизни. Вот как это называлось здесь. Не слабость, не похоть, не стыд, не кризис среднего возраста, не глупая реакция на красивых женщин. Интерес к жизни. К белым корпусам, к морю, к сильным рукам Зои, к насмешливым глазам Марины, к строгому голосу Алины, к тёплой улыбке Нины, к опасному спокойствию Лидии, к уверенным ладоням Тамары. К миру, где всё это не нужно прятать в грязный угол сознания, потому что желание жить не считалось преступлением.

После процедуры я некоторое время сидел в зале, завернувшись в лёгкую куртку, и пил тёплый настой из стеклянной чашки. Тамара заполняла показатели на панели. Через экран приватности слышались приглушённые голоса других участниц восстановления, плеск воды, шаги, тихий смех. Я вдруг понял, что нахожусь в месте, где люди не боятся быть телесными, потому что здесь телесность не делает их уязвимыми для рынка, насилия или позора. Это было почти невыносимо притягательно. Не разврат. Не вседозволенность. А взрослая цивилизация, которая не отрезала человека от тела, чтобы управлять им через стыд.

— Вы опять слишком много думаете, — сказала Тамара.

— Это тоже показатель?

— У вас все показатели громкие.

— Плохие?

— Нет. Живые.

Когда я вышел из зала восстановления, Алина уже ждала у входа. Она окинула меня взглядом, мгновенно оценив и цвет лица, и осанку, и, кажется, внутреннее состояние.

— Лучше выглядите.

— Это медицинский комплимент?

— Это командирское наблюдение. До комплимента ещё надо доработать.

— У вас всё через труд?

— А у вас есть что-то против труда?

Я посмотрел на белые корпуса, на море, на людей, которые двигались по террасам без спешки и унижения.

— Против такого — нет.

Она кивнула, будто это был важный ответ.

Мы отправились на завтрак.

Столовая “Артека-2” окончательно добила мою способность держать лицо. Я ожидал санаторного зала с подносами, кашей комками и тёткой на раздаче, которая ненавидит и кашу, и людей. Вместо этого попал в огромное светлое пространство под стеклянной крышей, где между рядами столов росли живые деревья, на стенах висели мозаики с рабочими, учёными, космонавтами и садоводами, а вдоль длинных линий питания стояли блюда, от которых у меня предательски свело желудок. Каша с орехами и ягодами, горячий хлеб, творог, фрукты, рыба, омлеты, овощи, мёд, сыр, травяные напитки, кофе, супы для тех, кто уже вернулся с ранней тренировки. Всё свежее. Настоящее. Без пластиковой печали, без подозрения, что тебя обманули на весе, без ценников, от которых рука сама тянется к самому дешёвому.

Люди брали еду спокойно. Не набрасывались, не прятали, не ругались. Изобилие, к которому привыкли, не превращается в жадность. Эта мысль пришла неожиданно и застряла.

— Питание по программе восстановления, — сказала Алина, вручая мне поднос. — Браслет подскажет, что вам желательно.

— А если я хочу не то, что желательно?

— Можете взять. Мы не детский лагерь и не казарма. Но если будете регулярно вредить восстановлению, медицинский сектор задаст вопросы.

— То есть свобода есть, но с последствиями.

— А как иначе? Свобода без последствий — это не свобода, а инфантилизм.

Я усмехнулся.

— Вы точно командир отряда, а не философ?

— В “Артеке-2” одно другому не мешает.

За столом нас уже ждали девушки. Вернее, не ждали — занимали длинный стол у окна, завтракали, спорили, смеялись, отмечали что-то в планшетах. Но когда я подошёл, разговор на секунду сместился вокруг меня, как вода вокруг камня. Не замолчал. Не оборвался. Просто изменил течение.

— Куратор пережил Зою? — спросила Марина.

— Пока, — ответила Зоя, откусывая яблоко. — Но я была гуманна.

— Ты была сонная, — сказала Вера.

— Кольцова, ты сегодня особенно хочешь дополнительный круг?

— Я сегодня особенно хочу, чтобы генератор третьего павильона перестал звучать как старый трактор.

— А что, герою пятилетки нельзя дать послушать? — Марина кивнула на меня. — Вдруг он руками потрогает, и всё заработает от патриотизма.

— Героям пятилетки полезно знать, с какой стороны берутся за гаечный ключ, — сказала Вера, глядя прямо на меня.

Вот оно. Фраза, которую я ждал с утреннего плана, хотя не знал, что жду именно её.

— А если знаю? — спросил я, ставя поднос на стол.

— Тогда проверим, знаете ли вы, с какой стороны не надо.

— Это сложнее?

— Это основа техники безопасности.

Я сел напротив Веры и рядом с Ниной. Алина заняла место во главе стола, Лидия — ближе к краю, откуда видела всех. Марина устроилась так, чтобы при желании перехватывать мой взгляд через стол, и пользовалась этой возможностью без стыда. Не навязчиво. Не вульгарно. Просто она явно получала удовольствие от того, что умеет быть замеченной.

Разговор за завтраком оказался почти обыденным, и именно поэтому ещё сильнее показывал невероятность мира. Девушки обсуждали не косметику, не начальников, не цены, не сплетни о том, кто кого подставил, а расписание смены, состояние мастерских, соревнование с соседним отрядом, новый фильм в кинозале, ночное наблюдение метеорного потока, проект восстановления старого павильона и спор между биологами и архитекторами о том, надо ли вплетать живые сады в жилые корпуса. Они говорили легко, иногда язвительно, иногда громко, но ни разу — пусто. Каждая была занята делом. Каждая несла в себе не только красоту, но и профессию, и характер, и собственный участок будущего.

Я слушал и понимал, что мои знания о СССР прошлого здесь действительно бесполезны. Я знал очереди, дефицит, анекдоты, войну памяти, старые фильмы, красные даты, споры родителей и дедов, развал, ностальгию, ругань и карикатуру. Но это было не прошлое, продлённое механически. Это была цивилизация, которая прошла через собственные катастрофы, исправила ошибки, пережила технологический скачок и почему-то сохранила в центре не потребление, а труд, не рынок, а достоинство, не одиночество, а общую форму жизни. Старые символы здесь не тащили за собой старую бедность. Они были очищены будущим.

— Вы опять смотрите как человек у витрины, — сказала Нина.

— Простите.

— Я не ругаю. Просто интересно, что именно вы видите.

Я оглядел стол. Хлеб, фрукты, сильные руки, красные галстуки, загорелые лица, море за стеклом, свет на волосах Алины, смешок Марины, сосредоточенность Веры, тёплое внимание Нины, спокойную опасность Лидии.

— Мир, где люди не