Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки - Ксения Чернова

За столом стало тише.

Не драматически. Просто фраза легла туда, где не ждут бытовой шутки.

— Ограбленными кем? — спросила Лидия.

Я посмотрел на неё. Вот опять. Слишком точный вопрос.

— Завтрашним днём, — сказал я. — Болезнями. Работой. Собственными начальниками. Страхом. Рекламой. Одиночеством. Не знаю. Всем понемногу.

Лидия не отвела взгляда.

— Странная память для Героя Пятилетки.

Алина резко посмотрела на неё.

— Лидия.

— Я сказала “странная”, а не “враждебная”.

— Он после травмы.

— Именно поэтому я слушаю внимательно.

Марина, почувствовав напряжение, легко вмешалась:

— А мне нравится. Пусть куратор смотрит как у витрины. Главное, чтобы не пытался купить.

— Здесь не покупают, — сказала Алина.

— Я знаю, командир. Поэтому и говорю.

Она улыбнулась мне, но в её улыбке на этот раз было меньше игры и больше смысла.

После завтрака началась экскурсия, если это можно было назвать экскурсией. Алина вела меня по “Артеку-2”, а девушки смены присоединялись к нам на своих участках, каждая показывая часть мира через собственное дело.

Сначала мы прошли жилые павильоны. Они стояли каскадом по склону, утопая в зелени. Никаких унылых общаг, никакой казарменной тесноты. Светлые комнаты на двух-четырёх человек, общие гостиные, библиотеки, мастерские для личных проектов, прачечные, где техника работала бесшумно и без очередей, террасы для вечерних разговоров. На дверях — не номера, а названия смен и небольшие эмблемы. У “Красной Зари” на общей доске висел план недели, список дежурств, спортивные показатели, расписание бесед, творческий вечер и несколько шуточных заметок, явно написанных Мариной.

Потом — мастерские.

Там Вера стала другой. В столовой она была язвительной, на зарядке недовольной, в разговоре колючей. Но стоило ей войти в технический корпус, как вокруг неё словно включилось собственное поле. Она провела рукой по панели генераторного макета, показала стенд ремонта бытовых модулей, учебный энергетический узел, лабораторию малых накопителей, сборочный стол. В её голосе появилась не нежность — это слово к ней не подходило, — а глубокая привязанность.

— Здесь отряды проходят трудовые смены, — объяснила она. — Не символические, а настоящие. Чиним, собираем, улучшаем. Дом отдыха не должен превращать героев труда в декоративные растения. Отдых без дела развращает не хуже праздности.

— А если человек устал именно от дела?

— Значит, он устал не от дела, а от бессмысленности. Это разные поломки.

Я задумался.

Вера заметила.

— Что?

— Вы сейчас сказали, пожалуй, главное различие между вашим миром и моим.

— Вашим?

Я чертыхнулся про себя.

— Между тем, что я помню, и тем, что вижу.

Она прищурилась.

— Ловко исправились.

— Пытаюсь не ломать технику безопасности.

— Посмотрим, как у вас с настоящей техникой.

Она сунула мне в руки гаечный ключ.

— С какой стороны берутся? — спросила она.

Я взял правильно. Кажется, правильно. Вера посмотрела, хмыкнула и повела меня к учебному стенду. Там нужно было снять защитный кожух, проверить крепление, определить причину вибрации маленького механического узла. Я не был инженером-энергетиком из будущего, но в прежней жизни достаточно ковырялся с техникой, машинами, дачными насосами и офисными авариями, чтобы не выглядеть полным идиотом. Руки вспомнили то, что голова не обязана была знать. Я проверил крепление, прислушался, попросил запустить стенд на малой мощности, нашёл перекос.

Вера молча смотрела.

— Ну? — спросил я.

— Сойдёт.

— Это у вас комплимент?

— Это почти признание в любви.

Марина, которая каким-то образом оказалась рядом, присвистнула.

— Осторожно, товарищ Воронцов. Если Кольцова сказала “сойдёт”, значит, мысленно уже выделила вам место в мастерской.

— Ветрова, — не поворачиваясь, сказала Вера, — если ты сейчас не улетишь по своим делам, я выделю тебе место под стендом.

— Ревнуешь к гаечному ключу?

— К исправной технике не ревнуют. Её обслуживают.

Я засмеялся вместе с ними, и на секунду мне показалось, что я действительно часть этого разговора. Не самозванец. Не мертвец из другого времени. Просто мужчина в мастерской, вокруг которого спорят красивые, умные, взрослые женщины, и каждая из них проверяет его не только глазами, но и делом.

Из мастерских мы пошли в сады.

Нина вела нас по агробиологическому сектору так, будто приглашала не на экскурсию, а в собственный храм. Террасы с виноградом спускались к морю, теплицы сияли стеклом, в воздухе пахло влажной землёй, травами, персиками, тёплыми листьями. Роботизированные сборщики двигались между рядами, но не вытесняли людей из труда; наоборот, рядом с ними работали студенты, отдыхающие, биологи, дети сотрудников в школьной форме будущего — отдельной, светлой, не имеющей отношения к нашей взрослой “Красной Заре”. Нина сразу заметила, что я смотрю на детей, и мягко сказала:

— Детский сектор отдельно. Взрослые программы “Артека-2” не пересекаются с ним по режиму, корпусам и мероприятиям. Здесь общая садовая зона, потому что сад принадлежит всем.

— Я понял, — сказал я. И правда понял. В этом мире границы были не стыдливой паникой, а ясным уважением.

Нина сорвала с дерева небольшой тёплый плод, похожий на персик, но с золотистой полосой у косточки.

— Попробуйте.

— Можно просто с дерева?

— Нужно. Иначе зачем его выращивали?

Я взял плод, надкусил, и сок потёк по пальцам. Вкус оказался таким ярким, что я закрыл глаза. Персик, мёд, солнце, лёгкая кислинка, вода, земля. В прежнем мире еда часто была либо топливом, либо утешением, либо предметом экономии. Здесь фрукт был доказательством победы цивилизации над голодом.

Нина протянула салфетку, но не сразу отпустила край, когда я взял. Наши пальцы соприкоснулись. Она не играла, как Марина, не проверяла, как Зоя, не колола, как Вера. Её близость была другой: спокойное приглашение к жизни, в котором не было ни напора, ни слабости. От этого оно действовало почти опаснее. Я поймал её взгляд и на секунду забыл, что вокруг идут люди.

— Вы умеете отдыхать? — спросила она тихо.

— Не уверен.

— Тогда начните с простого.

— С чего?

— Не думайте, чем придётся заплатить за этот персик.

Я хотел ответить, что в моём мире за всё приходилось платить, но не сказал. Потому что она уже знала. Кажется, все они по-своему начинали понимать: Воронцов проснулся не просто с травмой. В нём была память другого устройства жизни, и эта память пахла не морем, а гарью.

После садов Алина показала мне кинозал под открытым небом, библиотеку с залом старых бумажных книг, комнаты доверительных бесед, амфитеатр Совета смен и террасу вечерних собраний. Везде красота была не декоративной, а функциональной. Кресла удобны, потому что человек должен сидеть без боли. Окна большие, потому что свет нужен не меньше хлеба. Мозаики и скульптуры не кричали лозунгами, а напоминали: труд может быть прекрасен, если он не отнимает у человека душу. Даже мастерские, даже прачечные, даже питьевые