Герой поневоле - Николай Бирюздин

— А взамен?

— А взамен ты Воротынский. Дом, имя, род — твои. Наследник ты, больше некому. — Он выпрямился. — Не самое худое предложение для человека, который вчера был никем и звался никак.

Предложение и вправду было не самое худое. Я двенадцать лет читал контракты и видел, чего в этом не хватало: санкций за неисполнение, порядка расторжения, форс-мажора. Всё это здесь заменялось одним словом «род», и старик, похоже, считал такое обеспечение достаточным. Самое странное — сидя в его кабинете, под его взглядом, я тоже начинал так считать.

— Я попробую, — сказал я. — Врать не буду: не знаю, выйдет ли из меня Дмитрий.

— Из тебя не должен выйти Дмитрий. Дмитрий вышел весь. — Он сказал это жёстко, в первый раз за вечер жёстко, и тут же вернул голос под гирю. — Из тебя должен выйти Воротынский. Это разные задачи, и вторая мне по средствам.

Он обошёл стол и остановился напротив — близко, на расстоянии рукопожатия, которого здесь, видимо, не полагалось.

— Кем бы ты ни был — теперь ты Воротынский. Род важнее.

Глава 5. Знакомство с миром

Библиотеку отпирала ключница — двумя ключами. Верхний повернулся легко, нижний пошёл туго, и она навалилась на него всем запястьем; замок, судя по хватке, капризничал не первый год.

— Барин распорядился, — сказала она в дверь, не мне. — Топить здесь не велено, книгам от печи вред. Свечи дам под счёт. Огня без блюдца не ставить.

Внутри стоял холод и бумажный сумрак. Ключница прошла к окнам и раздёрнула шторы — свет лёг на пол тремя полосами, и в полосах заходила пыль. Потом она поклонилась и вышла, а я остался посреди комнаты, где книг было больше, чем я видел за всю прошлую жизнь, если не считать книжного на Каширке, куда я заходил зимой греться.

Шкафы поднимались по трём стенам до потолка, с лесенкой на медном рельсе. Я тронул лесенку — она поехала мягко, без скрипа. Рельс был смазан. В библиотеку никого не пускали, но кто-то за ней ухаживал, и смазывал он этот рельс явно не для гостей.

Дальше я делал то, что делаю на любом новом складе: шёл вдоль стеллажей и читал маркировку. Тело читало само — глаза цепляли буквы старого рисунка и складывали слова без запинки, я едва успевал за собственным чтением. «Землеописание империи, с картами». «Наставление к соколиной охоте». «О горном деле и рудах». Геральдика заняла полполки, корешок к корешку, золото на корешках потускнело до коричневого.

Артефакторика нашлась в дальнем шкафу, на уровне груди. На уровне груди в любом хозяйстве держат то, чем пользуются часто, — правило работало у нас на складе, работало, выходит, и здесь.

«Начала артефакторного искусства, с приложением таблиц». Я вытянул её первой, сел у окна и открыл наугад, ближе к середине.

Зря я открыл так уверенно. Страница сообщала, что «сообразность жилы сердечнику проверяется по третьей таблице, буде же сердечник двойной — по пятой, с поправкою на кость». Я перечитал. Слова были понятны по отдельности; вместе они значили ровно столько, сколько значит наша ведомость для постороннего — буквы и цифры. Таблицы в приложении оказались честные, разграфлённые от руки, со сносками мельче макового зерна. И мёртвые. Документация без раздела «Термины и определения» — читать её можно, пользоваться нельзя. Я закрыл «Начала» и поставил на место. Вернусь, когда добуду глоссарий.

Глоссарий, к слову, я честно поискал. «Полный словарь российского языка» нашёлся — четыре тома, тиснёная кожа, — и слова «жила» со «стержнем» в нём имелись, но в значениях жилы рудной и стержня печного. Артефакторных значений словарь не знал вовсе, будто их не существовало в языке. Это само по себе было сведением: знание, которого нет в общедоступном словаре, — знание закрытое. У нас такое хранили под грифом; здесь, надо думать, — в родах.

Картину мира я в итоге собирал не по учёным томам, а по газетам. Подшивка «Губернских ведомостей» за прошлый год лежала на нижней полке, стопка в локоть толщиной, и для человека моей профессии это было золото. Газету пишут для своих, без оглядки на пришлых, — врать в мелочах ей незачем, а мелочи и есть страна.

Треть каждого номера занимали объявления. Продавался «паровой экипаж о восьми силах, с обученным машинистом». Воздухоплавательное товарищество извещало о пассажирских рейсах дважды в неделю и просило господ пассажиров не проносить в гондолу открытого огня. Газовое общество звало подписываться на акции и сулило «свет без копоти и хлопот» — а звало из номера в номер: подписывались, стало быть, туго. Уездный механик брался чинить паровые котлы «с ручательством на год».

Первую полосу каждого номера занимала придворная хроника — выходы, смотры, тезоименитства. Её я читал вполглаза: до двора мне было как до луны, и меня это устраивало.

Остальная хроника читалась туже объявлений, но и в ней просвечивал мир. Губернатор открывал газовое освещение на главной улице — при стечении публики и с молебном. Воздухоплавательное товарищество отчиталось о годе без крушений и просило не путать его с товариществом соседней губернии, у которого год вышел иным. В разделе происшествий писали о конокрадах, о пожаре на маслобойне и ни разу — ни в одном номере — о магии. О магии газета молчала так старательно, что молчание это было слышно.

Потом я перешёл на торговые сводки и просидел над ними до тусклого света. Здешних денег я не знал, но закупщику и не нужны абсолютные цифры — ему нужны соотношения. Овёс против прошлой осени подорожал на четверть. Дрова стояли дорого и не падали. Работник по найму шёл дёшево, машинист парового котла — втрое дороже работника. Страна, в которой топливо дорого, а руки дёшевы, была мне в общих чертах знакома — я в такой прожил тридцать два года, только там это называлось иначе.

Свеча тем временем сгорела до половины, хотя за окнами ещё держался день: читал я, не замечая, при огне — шторы на дальних окнах так и остались задёрнуты. Огарок я отнёс ключнице сам. Она приняла огарок, поглядела на просвет и записала что-то в тетрадку, висевшую у пояса на шнурке.

* * *

После обеда я попросился во двор. Прозвучало по-больничному, но точнее не скажешь: дверей, которые мне можно открывать самому, здесь было наперечёт. Ключница выдала суконную куртку с