МУР 1951 - Сим Симович

Один из нападавших попытался проскользнуть к слуховому окну с армейской «лимонкой» в кулаке, выдернув чеку зубами. Алексей заметил движение тени в проеме, вскинул револьвер и дважды выстрелил навскидку прямо сквозь остатки оконной рамы. Бандит коротко охнул, выронил гранату под собственные ноги и отчаянно заверещал:

— Братва, полундра!..

Глухой разрыв гранаты в мокром переулке разметал осколки и щебень, заставив землю под ногами вздрогнуть. Во дворе поднялся истошный вой раненого уголовника, захлебнувшийся новой серией хаотичных выстрелов.

Патроны таяли на глазах. У Алексея оставалось всего два патрона в каморах, Грач щелкнул затвором, вставшим на задержку. На дворе наступила короткая, зловещая тишина, нарушаемая лишь треском догорающей загородки дровяника да тяжелым дыханием раненого жестянщика.

Уцелевшие бандиты, поняв, что у заблокированных оперов заканчивается боезапас, уже собирались сделать последний бросок к дверям, как вдруг из глубины Колокольникова переулка донесся нарастающий, тяжелый рев форсированного мотора.

Этот утробный железный звук ни с чем нельзя было спутать — так ревел мощный двенадцатицилиндровый двигатель бронированного правительственного лимузина или тяжелого оперативного фургона, летящего на пределе возможностей по узким столичным мостовым. А секундой позже серые стены старых домов содрогнулись от пронзительного, воющего рева механической милицейской сирены, взрезавшей туманное утро Москвы.

— МУР! Шухер, легавые облавой идут! — в панике заорали во дворе.

Хлопнули дверцы заведенной машины нападавших, визгнула резина по мокрому булыжнику, и легковушка налетчиков рванула в сторону Цветного бульвара, унося оставшихся в живых бандитов. Но уйти им было не суждено: на въезде в тупик послышался глухой сокрушительный удар металла о металл, звон лопнувших лобовых стекол и треск ломающегося железа — дежурный броневик перехватил беглецов прямо в узком горле подворотни.

Алексей медленно опустил нагретый ствол нагана, прислонился затылком к выщербленной кирпичной кладке и с наслаждением закрыл глаза, вдыхая едкий пороховой дым пополам с сырым воздухом.

Сверху по ступенькам загрохотали тяжелые кованые подошвы армейских сапог. В распахнутую дверь полуподвала, сквозь клубы оседавшей пыли, решительно вошли оперативники в темно-синих шинелях с расчехленными автоматами наперевес.

А позади всех, перешагивая через оторванную петлю дубовой двери, неслышной и тяжелой поступью шагнул майор Крид. Его светлые волосы были безупречно зачесаны назад, темно-синий китель сидел идеально, словно он только что вышел из министерского кабинета, а в холодных серо-голубых глазах застыло знакомое вековое спокойствие.

Крид медленно окинул взглядом разбитую мастерскую, лежащего без памяти бугая, трясущегося мальчика и раненого оружейника, над которым склонился Платонов, зажимая деду рану чистой тряпицей.

Взгляд начальника отдела остановился на старлее. На губах великана дрогнула едва заметная, скупая тень усмешки.

— Ну что, Платонов, — негромко, но так, что слышно было в каждом углу, произнес Крид. — Говорил я тебе: намордник больничный рано содрал. Опять весь китель в побелке перепачкал, вояка. Живой хоть?

— Живой, товарищ майор, — хрипло отозвался Алексей, поднимаясь на ноги и вытирая сажу со щеки. — И дед живой. Петьку вот только не пугайте, он нам еще пригодится.

Грач, вылезая из-за токарного станка и отряхивая рваные полы плаща, со свистом выдохнул, достал измятую пачку «Беломора» и с кривой усмешкой посмотрел на начальника:

— Виктор Иванович, вы бы хоть раз в жизни без эффектов обошлись. У меня от вашей сирены чуть последний зуб не выпал. Зато вещдоки целы и клиенты упакованы. Принимайте работу.

Глава 4

В кузове дежурного брезентового «газона», пропахшем горелым машинным маслом, стреляными гильзами и сырым ветром, было зябко до ломоты в суставах.

Машина подпрыгивала на выбоинах Бульварного кольца, и каждый толчок глухо отзывался в ребрах Алексея тягучей, дурной болью. Старлей сидел на откидной доске, привалившись затылком к деревянному борту, и безуспешно пытался оттереть подолом шинели въевшуюся в ладони кирпичную пыль. Напротив, сгорбившись и спрятав озябшие кулаки в рваные карманы плаща, покачивался Грач. Лицо капитана в сером свете осеннего полудня казалось вылепленным из золы, а в смоляном чубе застряли мелкие белые крошки от развороченного печного кирпича. Папиросу он даже не пытался зажечь — коробок промок в луже у верстака, да и руки после яростной свинцовой трескотни все еще предательски ходили ходуном.

Впереди, сквозь мутное стекло кабины, мелькали черные лакированные крылья майорского автомобиля, возглавлявшего эту странную процессию. За ними в санитарной «карете» увозили под охраной хрипящего Самоварыча с перевязанным плечом, а следом тащился автозак с помятыми бандитами и перепуганным мальчишкой.

— Пронесло ведь, Леха, скажи? — сипло, пытаясь вернуть привычную разухабистую интонацию, пробормотал Костя, сплюнув под ноги темную слюну. — Живые, при стволах, деда не дали под корень срубить. Сейчас докатимся до Петровки, оформим рапорта на горячих следах, а к вечеру нас Крид, глядишь, к наградным часам представит. Или по сто грамм наркомовских плеснет из своего заветного графина.

Платонов лишь криво усмехнулся, глядя на проплывающие мимо серые фасады Страстного бульвара. Внутри нарастало совсем другое, безошибочное профессиональное предчувствие: легкой жизни в управлении им никто не обещал, а главное испытание этого утра их поджидало вовсе не под пулями уркаганов.

Тяжелые кованые ворота Петровки, 38 распахнулись перед колонной с протяжным визгом. Во внутреннем мощеном дворе, заставленном серыми оперативными фургонами и штабными «эмками», уже вовсю кипела служебная суета. Захлопали дверцы, захрустел под сапогами конвойных гравий, послышались отрывистые матерные команды постовых, принимавших арестованных из кузова.

Майор Крид вышел из своего лимузина с несуетливой, пугающей грацией, бросил на подчиненных короткий, ничего не выражающий взгляд ледяных глаз и молча поднялся по гранитному крыльцу, бросив через плечо дежурному:

— Обоих орлов — ко мне во второй кабинет следственного крыла. И найдите Шестакову. Немедленно.

Когда оперативники, оставляя за собой на паркете грязные следы засохшей глины, ввалились в просторную комнату с высокими лепными сводами, следователь прокуратуры уже находилась там.

Вера Николаевна стояла у массивного дубового стола с идеальной, вымученной годами балетных или гимназических классов осанкой. Ее форменный шерстяной жакет был застегнут на все пуговицы до самого горла, на крахмальном белом воротничке не виднелось ни единой пылинки, а темно-русая коса лежала на плече с геометрической строгостью. Перед ней ровной стопкой высились чистые бланки допросов, тускло поблескивала чернильница из тяжелого уральского змеевика, а в раскрытой картонной папке ровными рядами лежали подшитые протоколы.

Увидев вошедших, девушка медленно подняла глаза. В ее взгляде не было ярости или бабьей истерики — в нем горел такой холодный, выверенный, академический огонь презрения, что Грач, уже набравший в грудь воздуха для дежурной шутки, внезапно поперхнулся и замер у порога.

— Закройте дверь с