Правнук Петра. - Алексей Лапышев

— Не забуду.

Черкасский пожал мне руку крепко и быстро.

— Даниил Петрович, — сказал он. — О вас уже ходит много слухов.

— Это опасно?

— Пока нет. Но слухи — как кавказские тропы. Если не знаешь, куда идут, можешь оказаться над пропастью.

— Тогда буду смотреть под ноги.

— Смотрите не только под ноги. Иногда опасность летит сверху.

— Приму к сведению.

Наталья Петровна Черкасская улыбнулась Ане спокойно и тепло.

— Не слушайте мужчин, дитя. Они всюду видят пропасти и заговоры. Иногда человек просто хочет выпить чаю.

— Я люблю чай, — сказала Аня.

— Вот и чудесно. Значит, мы с вами точно найдём общий язык.

Прокофий Демидов рассмеялся так, что несколько дам невольно обернулись.

— Вот это я понимаю! Молодой муж, молодая жена, чудесное исцеление, столица, званый ужин. Только не вздумайте тут все слишком серьёзными сделаться, а то Петербург от тоски провалится в Неву!

— Город жалко, — сказал я. — Придётся постараться.

— Правильно говоришь! — Демидов хлопнул меня по плечу так, что я чуть не сделал шаг вперёд. — А ты крепкий. Это хорошо. Худых я не люблю. Худой человек много рассуждает, а когда надо бревно поднять — сразу вспоминает о тонкости души.

— Прокофий Акинфиевич, — мягко заметила его жена Матрёна Антиповна, — не все государственные дела решаются брёвнами.

— Плохие дела — да. Хорошие — часто.

Она посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.

— Не слушайте его во всём. Но если он заговорит о железе, мастерах, заводах или снабжении — слушайте внимательно. В этих вещах он редко ошибается.

— А в людях? — спросил я.

Демидов хмыкнул.

— В людях ошибаются все. Просто одни признают, а другие строят дворцы вокруг своей ошибки.

Строганов говорил тише.

— Даниил Петрович, — произнёс он. — Рад знакомству. Пётр Борисович писал о вас с редким для него теплом.

— Значит, он умеет писать тепло?

— Иногда. Если считает, что это необходимо.

— Тогда я польщён.

— Не торопитесь. — Григорий Николаевич едва заметно улыбнулся. — Тёплые слова старого солдата часто означают, что он намерен внимательно смотреть, что вы сделаете дальше.

— Это честно.

— Да. Честность — удобная вещь. Она экономит годы недоверия.

Ефремов подошёл последним. Не потому, что колебался. Просто не спешил.

— Степан Данилович Ефремов, — сказал он. — Донской атаман.

— Даниил Петрович Латин.

— Слыхал.

— Надеюсь, не только плохое.

— Плохое люди обычно рассказывают охотнее. Но я не люблю судить по чужим словам.

Он посмотрел на меня внимательно, без придворной улыбки, без игры.

— Ты жену любишь?

В гостиной на мгновение стало тише.

Вопрос был простой. И очень неслучайный.

Я повернулся к Ане. Она стояла рядом, не опуская глаз.

— Больше жизни, — ответил я.

Ефремов кивнул.

— Тогда, может, и выйдет из тебя толк.

— А если бы ответил иначе?

— Не понравился бы ты мне.

— Справедливо.

— У нас на Дону с этим просто. Кто своих не бережёт — тот и чужих не сбережёт.

Я запомнил эти слова.

Потому что в них было больше будущей политики, чем в половине столичных трактатов.

Ужин оказался долгим.

И хорошим.

На столе было всё, чем могла гордиться богатая русская усадьба: стерлядь, дичь, пироги, грибы, соленья, сыры, жаркое, фрукты, вина. Аня особенно оживилась, когда увидела большие блюда с пирогами.

— Я говорила, что русская еда лучше кубинской, — шепнула она.

— Ты говорила, что русская еда лучше любой еды на свете.

— Потому что это правда.

— А как же сыр с нашей станции?

Она задумалась.

— Хорошо. Почти любой.

— Предательница.

— Я жена. Мне можно.

Взрослые говорили о войне осторожно, но постоянно.

О Кольберге. О пруссаках. О том, что русская армия держит Восточную Пруссию, что Фридрих почти загнан в угол, что Австрия ждёт своего, Франция проигрывает англичанам море, а в Петербурге все понимают — смерть императрицы может изменить всё.

— Империя слишком велика, чтобы зависеть от одного больного человека, — заметил Демидов, разрезая ножом мясо с таким видом, словно разделывал проблему государственной важности.

— Однако зависела и будет зависеть, — сухо ответил Долгоруков. — Вопрос престола никогда не бывает только семейным.

— Семья и государство у нас слишком часто путаются, — тихо сказал Юсупов.

— Потому что государство строят люди, — заметила Анастасия Долгорукова. — А люди всегда приносят с собой семью, страхи, обиды и память.

— И долги, — добавил Юсупов.

— И заводы, — буркнул Демидов.

— И лошадей, — сказал Ефремов.

— И дороги, — заметил Строганов.

Все на мгновение посмотрели друг на друга.

Я не удержался и улыбнулся.

— А ведь почти готовая Империя получается.

Шереметев поднял бровь.

— Что вы имеете в виду, Даниил Петрович?

Я чуть откинулся на спинку стула.

— Только то, что государство не может держаться на одном дворце, одном роде, одной армии или одной вере в счастливый случай. Нужны люди, которые отвечают не за честь своей фамилии на словах, а за дело.

— Красиво сказано, — заметил Юсупов.

— И опасно, — добавил Долгоруков.

— Почему?

— Потому что, если спрашивать с людей за дело, многим станет неудобно.

— Значит, тем более стоит спрашивать.

Шереметев смотрел на меня долго.

Потом медленно кивнул.

— Молодость, — сказал он. — Уверенность, что всё можно исправить.

— А разве нельзя?

— Можно многое. Но за каждое исправление кто-то заплатит.

— Я знаю.

— Нет, — спокойно ответил он. — Пока ещё не знаете. Но, может быть, узнаете и не сломаетесь.

За столом стало тихо.

Аня положила свою ладонь поверх моей.

И этого было достаточно.

После ужина взрослые постепенно переместились в большую гостиную. Там уже ждали карты, вино, кресла и неизбежные разговоры, которые начинаются как светская беседа, а заканчиваются вопросом, кому достанется власть.

Молодёжь же потянулась в зимний сад.

Туда же отправились и мы с Аней.

Я сделал несколько шагов, потом обернулся.

Семь старших родов.

Шереметевы. Долгоруковы. Юсуповы. Черкасские. Демидовы. Строгановы. Ефремовы.

Семь старых русских линий.

Не просто фамилии.

Армия. Право. Восток. Кавказ. Заводы. Сибирь. Дон.

Если собрать их правильно, не дать им перегрызться, не позволить превратить будущую власть в кормушку для родственников и ленивых наследников…

Можно будет строить.

По-настоящему.

— О чём думаешь? — спросила Аня.

— О том, что у нас появились первые камни в фундаменте.

— Камни?

— Хорошие. Крепкие. Но каждый со своим характером.

— Как и мы?

— Особенно как мы.

Она улыбнулась.

— Тогда пошли знакомиться с нашими будущими волками.

— И волчицами.

— Не забудь про волчиц.

— Я бы не рискнул.

В зимнем саду пахло влажной землёй, лимонными деревьями и цветами.

После тяжёлого парадного блеска гостиных здесь было легче дышать. Молодые люди стояли небольшими группами, говорили, смеялись, рассматривали редкие растения, которые кто-то из Шереметевых привёз издалека.

И все, конечно, уже знали, кто мы.

Не в подробностях. Но достаточно.

*********************************************************************************************

Исцелённая дочь Шереметева.

Её загадочный муж.

Прибалтийский дворянин Даниил Латин, чья женитьба на самой богатой невесте России вызвала