Правнук Петра. - Алексей Лапышев

— Я с утра уже понял, что это очень разумный дом, — сказал я.

Боря усмехнулся.

— А я думал, ты скажешь: «очень опасный».

— Почему?

— Потому что у нас матушка главнокомандующая.

— Борис, — спокойно произнёс Пётр Борисович.

— Молчу, батюшка.

Он действительно замолчал. На целых полминуты.

Обед пошёл сначала неровно.

Все старались говорить о простом: о погоде, о том, что Нева рано схватилась ледком у берега, о новостях из армии, о столичных слухах. Но под каждым словом лежало другое.

Болезнь.

Покушение.

Смерть, которая прошла рядом.

Аня держалась спокойно, но я чувствовал, как она иногда замирает. Особенно, когда Пётр Борисович упоминал, что в доме усилили охрану, а возле ворот теперь дежурят проверенные люди.

— Проверенные кем? — спросил я.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Мною.

— Тогда хорошо.

— Не вполне, — ответил он. — Потому что нынче даже проверенные люди имеют привычку принадлежать не одному господину.

За столом стало тише.

Вот она, Россия.

Не сказочная, не готовая лечь к ногам и ждать реформ. Здесь каждый род помнил старые обиды, каждый гвардейский офицер видел себя вершителем судеб, каждый иностранный посол считал русскую смуту удобным товаром.

А над всем этим — умирающая императрица.

И законный наследник, которого слишком долго прятали.

Я положил вилку.

— Пётр Борисович.

Он поднял глаза.

— Надо заново познакомиться со всеми.

— Со всеми?

— С теми, кого вы считаете нужным. С роднёй. С друзьями. С людьми, которым доверяете. С теми, кому не доверяете тоже. — Я помедлил. — Я был почти при смерти. После такого на многое смотришь иначе.

Варвара Алексеевна перестала улыбаться.

Боря подался вперёд.

Маша посмотрела на Аню.

А Пётр Борисович медленно кивнул.

— Верно говорите.

— Я хочу знать, кто рядом с нами. Не по титулу. Не по словам. По делам.

— Это желание взрослого человека, — сказал он.

— Мне пришлось им стать.

В его лице что-то дрогнуло. Почти незаметно.

— Хорошо, Даниил Петрович. Сделаем. Пригласим.

— Не всех сразу, — добавил я. — И без лишнего шума.

— Разумеется.

Боря вдруг оживился.

— А можно и меня?

— Куда? — спросил отец.

— Знакомиться. Смотреть. Слушать. Я не ребёнок.

— Ты именно ребёнок, — невозмутимо сказал Пётр Борисович.

— Мне восемнадцать!

— Вот и веди себя хотя бы на семнадцать.

Маша прикрыла улыбку ладонью.

Аня, сидевшая рядом со мной, тихо шепнула:

— Это у них всегда так.

— Прекрасно, — ответил я. — Значит, дома всё в порядке.

Она посмотрела на меня с теплом.

И впервые за это утро мне стало по-настоящему спокойно.

После обеда нас почти силой отправили отдыхать.

«После болезни», как сказала Варвара Алексеевна таким тоном, что спорить с ней не решился даже я.

Мы вернулись в свою комнату. За окнами уже сгущался ранний питерский вечер. Снег медленно летел над двором, ложился на крыши, на чёрные ветви деревьев, на плечи часовых у ворот.

Аня сидела на широком подоконнике, завернувшись в шерстяную шаль. Я устроился рядом, и она привычно положила голову мне на плечо.

— Тебе понравился Боря? — спросила она.

— Понравился. Он из тех, кто сначала бросается в драку, потом вспоминает, что можно было подумать.

— Да.

— Но сердце у него правильное.

— Да.

— А Маша…

— Маша всех спасает. Даже тех, кто её не просил.

— Опасное качество.

— У нас с тобой много опасных качеств.

— Поэтому мы и сошлись.

Она тихо хмыкнула.

Мы сидели молча. За окном падал снег.

И вдруг Аня сказала:

— Помнишь, как всё началось?

Я закрыл глаза.

Помнил.

****************************************************************************************************

Не просто помнил — иногда мне казалось, что станция всё ещё вокруг нас. Что стоит протянуть руку, и пальцы коснутся гладкой стены коридора, тёплого металла, панели связи.

Что Нэйро вот-вот скажет:

— «Ваше бездействие, командир, статистически опаснее большинства известных мне аварий».

Станция тогда жила своей новой, невозможной жизнью.

Когда-то она была научным объектом. Большой, сложной, почти безлюдной уже к моменту, когда я очнулся в теле последнего умирающего человека. Эпидемия прошла по секторам быстро и безжалостно. Люди умирали. Системы работали. Лаборатории ждали исследователей. Оранжереи росли. Реакторы гудели.

И только один человек оставался жив.

Я.

Потом появилась Нэйро.

Потом — Аня.

Потом были корабли, моря, шестнадцатый век, Куба, пираты, колонии, странствия, бесконечные прыжки по мирам, роботы-матросы, смешные роботы-пастухи, сыр, который Нэйро считала «неоправданным расходом биоресурсов», и колбаски, ради которых я был готов спорить с искусственным интеллектом до победного конца.

А потом станция нашла окно.

Россия.

Восемнадцатый век.

Время, когда судьба огромной страны держалась на нескольких именах, нескольких полках, одном умирающем теле императрицы — и одной тайне, которую слишком долго пытались похоронить.

Тогда мы сидели в центральном зале станции.

Я, Аня и Нэйро, которая, как обычно, разговаривала с нами через голографический образ рыжеволосой девушки. Она утверждала, что выбрала этот облик «исключительно для более эффективного раздражения командного состава».

— Я не раздражаюсь, — сказал я тогда.

— Вы раздражаетесь уже семь минут и сорок две секунды, — ответила Нэйро.

— Он раздражается, когда думает, — заметила Аня.

— Значит, я очень много думаю.

— Это заметно, — хором ответили они.

Портал вспыхнул без предупреждения.

Не станционный. Не наш.

Воздух в зале дрогнул, свернулся серебристой лентой. Свет ударил по глазам.

Из него вышел Локи.

Рыжий, как пожар в сухом лесу. В тёмном дорожном плаще, с той своей ухмылкой, от которой никогда не знаешь: он сейчас спасёт тебя или аккуратно подтолкнёт в новую катастрофу, чтобы потом посмотреть, как выкрутишься.

— Готовы? — спросил он вместо приветствия.

Я встал.

— К чему?

Улыбка исчезла.

— Времени мало. Всё зашло слишком далеко. Там умирают. Есть один шанс.

Ещё два хлопка воздуха.

И перед нами появились Аня и Эйза.

Две рыжие, маленькие, невозможные. Одна — Судьба, первая любовь Демиурга, сестра и вечная защита всех моих отражений. Вторая — Эйза, богиня, правнучка Локи, вечно спокойная до тех пор, пока не становилось по-настоящему опасно.

Они смотрели на нас.

На Локи.

На светящийся портал.

Аня — та, что Судьба, — первой нарушила молчание.

— Только чтобы в живых остались.

Локи кивнул.

Без шутки.

— Сделаю всё, что могу.

И вот тогда я понял, насколько всё серьёзно.

Потому что Локи мог смеяться над королями, войнами, смертью, мирами, богами и мной самим.

Но когда он обещал без улыбки — значит, цена была настоящей.

— Нэйро, — подумал я.

И Локи тут же повернул ко мне голову.

— Уже читаете мысли? — спросил я.

— Нет. Просто ты всегда думаешь об одном и том же. О жене, о друзьях и о том, как не оставить свой корабль.

— Станция — не корабль.

— Не начинай. — Он достал из кармана два кулона. Простые, на тонких цепочках, будто старинные: потемневший металл, круглая оправа, в центре — тёмный камень с едва заметной искрой. — Нэйро будет там. Одна сразу в обоих.

— Это возможно? — спросила Аня.

— Для неё — да. Для вас — лучше не пытайтесь