"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 - Владимир Брайт

— Что чувствуешь? — справился Учитель.

— Эх, — ответил былой калека. — Чувствую силу великую. Кабы было в сырой земле колечко, повернул бы землюшку на ребрышко!

— Знакомое выражение, — усмехнулся Андрей. — Грек один сказал нечто подобное: "Дайте мне точку опоры — и я переверну весь мир!"

— Вот что, — сказал Учитель. — Может быть, напоишь нас теперь хлебной брагой?

Илейко не заставил себя слушать повторение просьбы: впервые делая неуклюжие шаги, он готов был ходить куда угодно, лишь бы обретенный дар не пропал. Приложившись головой о низкий дверной косяк, он наполнил в доме ковш и вышел к людям. От удара головой косяк треснул, но лив этого не заметил. Зато заметили странники.

— Перебор, — сказал Петр.

Учитель принял ковш и налил из него в чашу ровно половину.

— Выпей, Чома Илья, во второй раз.

Илейко снова припал губами к емкости. "Этак и опьянеть с непривычки можно", — подумалось ему. — "Крепкую брагу наша матушка варит".

— Ну как? — спросил Учитель.

— Да легче вроде бы стало, — сделал удивленное лицо лив. — И дышать, и плечи можно расправить — будто крылья выросли.

— Получил ты силу великую, — сказал Петр. — Правда, сначала — превеликую. Но ты уж не обессудь. Руки и туловище свое ты сам силой налил, изо дня в день борясь с неподвижностью. Вот мы и переборщили слегка. Но теперь — все в порядке. Мощи твоей убавилось ровно наполовину, но зато будешь чувствовать себя человеком.

— Быть тебе, Илейко, знатным воином, — добавил Андрей. — Видать, судьба такая. Смерть тебе в бою не писана. Смотри, не заставляй нас краснеть за твои поступки.

— Так я…, — начал лив в смущении.

— Понимаем, понимаем — всякое в жизни бывает, но ты уж постарайся всегда слушать голос своей совести. Никогда не совершай того, с чем потом будет трудно жить.

— Однако же остерегись биться со Святогором, Самсоном, да с родом Микулы Селяниновича и Вольгой Сеславовичем, — предостерег Учитель.

— Да я вообще биться ни с кем не хочу, — пожал плечами Илейко. Голова у него шла кругом, то ли от выпитой бражки, то ли от счастья. Он не мог сейчас трезво рассуждать, слова калик-странников были понятны, но воспринимались не совсем. Будто они относились к кому-то другому, не к нему, убогому тахкодаю. Над землей поднялся туман, и ночь каким-то образом сохранила тепло. Издалека слышался перезвон колоколов — праздник набирал размах. Но странно — вся радость от торжественности момента требовала уединения. Илейко настолько привык к одиночеству, что делиться восторгом ни с кем не хотел. Ему надо было свыкнуться с мыслью, что теперь все будет по-другому.

— Что ж, поживем — увидим, — проговорил Петр. — А теперь тебе надо отдохнуть.

— Перед подвигами ратными? — спросил Илейко.

— Перед подвигами ратными, — засмеялся Учитель. — Будешь спать богатырским сном, пока не выспишься. Только во сне ты сможешь пережить всю боль, что обрушится совсем скоро на твое тело. Выздоровление не бывает без борьбы. А борьба зачастую не бывает без боли.

— No pain — no game, — добавил Андрей.

Илейко и не заметил, как, сопровождаемый братьями-странниками, добрел он до своей кодушки (маленький домик, примечание автора). Учитель на прощанье махнул рукой и осенил крестом. То ли Петр, то ли Андрей проговорил: "Набирайся сил, богатырь", и все звуки улетели прочь, оставив скручивающуюся в высокий гул ватную тишину. Он провалился в небытие, которое накатывало на него двумя постоянно чередующимися волнами. Первая волна — боль раздираемых на кусочки ног, вторая — уносящая страдание и дающая блаженное облегчение. Невозможно было думать, нельзя было ничего чувствовать — только вздыматься на гребнях этих валов и тут же обрываться вниз. Постепенно из ниоткуда стали появляться знакомые и незнакомые люди, нужно было что-то делать, но любые решения, кажущиеся только что гениальными, на поверку обличались глупостью. Илейко понял, что он опять угодил во власть шторма, где бегут, сменяя друг друга, всего лишь два вала: глупость и разумность. И откуда-то крепла уверенность, что это всего лишь сон, но пробудиться от него почти невозможно. Надо просто выспаться.

Он проспал двое суток, пробудившись лишь на третьи.

О нем забеспокоились только за воскресным столом. Обнаружив его крепко спящим, решили, было, не будить, но Илейко стонал, будто плакал. Его трясли за плечи, брызгали на лицо водой, но все тщетно. Делать нечего, оставалось только ждать, когда он проснется сам, либо самого худшего — доказательств того, что уже не проснется никогда. И отец, и мать, да и братья с сестрами иногда подходили к его ложу и проверяли, вслушиваясь: дышит ли, бьется ли сердце? Но Илейко, разрушая иллюзию полной бессознательности, стонал. Прознавшие про смерть убогого тахкодая соседи приходили со скорбными лицами и уходили удрученные: слухи о том, что Илейко помер, оказывались сильно преувеличенными. Но за воскресный день прошло немало соболезнующего народу, некоторые люди даже не по одному разу. Им гораздо правдоподобнее казалось, что "отмучился, наконец-то калека". Калека же продолжал упорствовать: шевелился, вздыхал, стонал и никак не помирал.

Так же дела обстояли на второй день, да и то лишь до обеда. Ждать у постели, когда же, наконец, представится болезный, сделалось скучно. Да и других дел хватало — весной каждый день на счету.

Вот поэтому пробуждения лива никто и не заметил.

Илейко открыл глаза и удивился, что солнце уже высоко, а он, голодный донельзя, все еще в постели. В принципе, торопиться ему всегда было некуда, но как-то не помнились дни, чтобы он вставал настолько поздно.

О визите трех странников в ночь под Пасху он не помнил, сидел на кровати и щурил глаза на солнце, пробивающееся сквозь затянутое слюдой окошко. Если бы не чувство голода, то прочие остальные чувства уверяли: все хорошо. Да настолько хорошо, что можно было горы свернуть.

Илейко рывком вытянул свое тело из постели и, цепляясь за отполированные годами скобы, двинулся умываться. Почему-то привычное передвижение доставляло неудобство. Сначала он никак не мог сообразить, что же ему мешает. Потом, внезапно, понял: руки. Это его несколько смутило. Он даже посмотрел поочередно на свои ладони — не занозил ли где? И только тут до него дошло, что поисками несуществующей занозы он занимался не на полу, в полулежащем, как должно быть, положении. Илейко стоял! Причем не на хвосте или чем-нибудь еще, хвоста-то у него еще вчера не было. К чертям оговорки: он стоял на своих ногах!

Илейко не только стоял, но еще мог ногами передвигать — попеременно левой и правой. У нормальных людей это называется — ходить. Он моментально вспомнил события