15 ножевых - Алексей Викторович Вязовский

— Предупреждать надо, я не перестроился, — буркнул я. — И куда ты меня направляешь? Односторонка же! Дальше поворачивать надо! Он что, возле больницы живет? — спросил я, когда мы наконец-то повернули в нужном направлении.

— Нет, ему операцию вчера сделали, удалили опухоль. Там еще лимфоузлы убирали, так что сказали, дней десять полежит, а потом на амбулаторку выпишут.

Блин, как-то неудобно получается — человека вчера резали, а я собираюсь деньгами в лицо ему швырять. Придется смягчить и выразить недовольство одним лишь вербальным способом.

Мы долго искали место для парковки, чтобы потом идти меньше. Только встали между двумя «копейками», одинаковыми, как близнецы, как я хлопнул себя по лбу.

— Предупреждать же надо было раньше! В больницу приехали, а с собой ничего не везем. Нехорошо получается.

— Так ему есть ничего нельзя, операция же на полости рта, — сказал Давид.

— Ну, цветы тогда можно…

— Цветы — мужчине?!

— Ладно, проехали. — Я вылез из машины, закрыл дверцу. — Лучший мой подарочек — это я.

Хитрый Ашхацава белый халат взял с собой. А что, надел — и практически пропуск в любое медучреждение получил, с ним можно забраться в такие больничные дебри, что простым смертным и фантазия не подскажет. От архива до прозекторской или операционной. Ну и студенческий. Этот охраняет там, где начинают задавать вопросы из серии «А вы кто такие?».

А мне пришлось идти к ворчливой гардеробщице. Дал ей рубль, и она выдала мне вполне пристойную спецодежду медика, а не белую накидочку, которая у меня всегда почему-то ассоциировалась с анекдотом про действия населения при ядерной бомбардировке. Да, с тем самым, где советовали завернуться в простыню и выдвигаться своим ходом к ближайшему кладбищу.

Поплутав по лестницам и переходам, мы зашли в «челюсти» — так везде сокращают длиннючее «челюстно-лицевая хирургия». В холле на входе стоял телевизор, несколько больных с перевязанными лицами смотрели передачу «Ленинский университет миллионов». Это я заглянул через плечо старичка, который держал в руках программку из газеты. Пузатый чиновник в галстуке вещал из ящика про моральный кодекс строителей коммунизма, про нравственные основы советского общества. Рожа пропагандиста уже не влезала в телевизор — снимали его общим планом.

— Ты чего тормозишь? — Князь потянул меня за рукав. — Завтра пара по политэкономии, наслушаешься еще.

— Ты про Фрейда спрашивал. — Мы зашли в длинный коридор, начали искать нужную палату. — Помнишь? Музей в Вене и прочее.

— Ну?

— Так вот, по Фрейду, люди сублимируют в своей речи подсознательные недостатки и скрытые желания. Озабоченный постоянно говорит о сексе, женщины на диете — о еде. Как ни включу какого-нибудь партократа, обязательно попаду на тему морали, долга… Не потому ли, что наши чиновники чувствуют внутри себя недостаток нравственности?

— И подсознательно к ней тянутся?

— Да нет, только болтают.

Посмеявшись, мы зашли в палату к дяде Темиру. Внутри были еще двое пациентов, которые после приветствий деликатно вышли. Мы сели возле кровати абхаза, переглянулись. А как с ним говорить-то? Во рту — тампоны, торчит дренаж. Горло тоже перевязано.

— Дядя Темир, мы пришли тебя проведать, — подал голос Давид.

— И поблагодарить за помощь с машиной, — добавил я. — Вот, хочу вернуть деньги, что вы доплатили. Это ни к чему.

Я достал сверток с купюрами, положил на тумбочку. Темир замычал, взял его, сунул мне обратно. И что ты тут будешь делать?

— Дядя говорит, — «перевел» мне Давид, — ничего не надо. Подарок тебе.

Темир согласно промычал что-то.

— Может, тогда какие лекарства достать? — Мы с Ашхацавой переглянулись.

Абхаз отрицательно помахал нам рукой.

— Значит, у вас все есть?

Поднятый большой палец был нам ответом. Темиру надоело общаться с нами жестами, он взял ручку, блокнот. Написал об операции. Выяснилось, что дяде удалили часть языка и теперь придется заново учиться есть и говорить.

— Шашлык в мясорубке для тебя молоть будем, — неудачно пошутил Давид и заработал подзатыльник. Впрочем, дяде Темиру идея понравилась, он даже улыбнулся слегка. Жизнерадостный мужик, он обязательно выкарабкается.

Мы рассказали дяде последние новости, я описал поездку в Вену. Было видно, что Темиру это интересно, слушал он все внимательно. А потом пришла медсестра с каким-то жидким супчиком. Обед. Будут заливать местный суп-пюре через трубочку. Мы попрощались, пошли обратно на стоянку.

— Дядя был рад нас видеть. Надо будет на неделе еще разок к нему заехать.

— Есть такая детская игрушка, — сообразил я. — Магнитная доска. Под стеклом — чешуйки металла и магнитный карандаш. Очень легко писать и стирать.

— Кажется, в «Детском мире» видел, — покивал Давид. — Куплю.

* * *

Ну, еще один визитик — и хватит на сегодня. Очень уж обширная программа. Устал я от этой беготни, надо отдохнуть нормально. Сейчас съезжу к Лизе, вернусь и отключу телефон. Буду спать, пока не надоест.

Давид благородно вызвался поехать домой на метро.

— А зачем? Я все равно к Шишкиной поеду, тебя завезти — даже крюк делать не придется. Сиди уж.

А абхаз явно воспрял духом. Наверное, переживал, что я с дядей разругаюсь. Сел в машину уже с улыбкой на лице.

— Слушай, а в музей Фрейда ты ходил? Как там? Интересно?

— Не ходил. Ты же понимаешь, нас пасли круглосуточно. Особо не разгуляешься. Но дом, где музей находится, видел. Да и что там интересного? Квартира его, библиотека. Даже кушетка, на которой лежали его больные, и та в Лондоне. Говорят, они ее вывезли с собой, когда Фрейда выпустили из Австрии.

— Это вам рассказывали? Экскурсия была по городу?

— Угу.

Не объяснять же, что в музее я был, когда первый раз в Вену ездил. Году в одиннадцатом, наверное. Обычная квартира, ничего выдающегося. Никакого пиетета перед стулом, на котором когда-то якобы сидел старина Зигмунд, я не испытывал. Тот ли это стул? А кто его знает. Ну и ладно, вот поверхность, которой касалась задница знаменитого мужика. Мне в обморок от счастья упасть теперь, что ли?

— А в опере как? Все расфуфыренные?

— Да, дамочки — в вечерних платьях, в брюликах. Мужики — в смокингах. Да у меня же фотографии есть, достань дипломат.

Мы остановились за какой-то остановкой, и я показал Давиду полароидные снимки. Ясное дело, двух кассет мне не хватило, я потом за добавкой бегал.

— А это что за мужик? — спросил абхаз, показывая фотографию. — Ты с ним и на других фотках.

— Джонас Солк, изобретатель вакцины от полиомиелита. Водил меня в оперу, кстати, по своему пригласительному. А это мы в Венский универ ходили. Видишь, на стенке мемориальная доска? Это Ландштайнер, который