Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

– Корабль прыгнет со сбитыми настройками через звезду, – тихо проговорила она. - Осталось несколько часов.

– Умно, но это не поможет. Думаешь, землянам нужны доказательства? Полагаешь, Гера не получит аналогичную посылку? Стоит ваша независимость жизни на целой планете? – Лебедев сохранял ледяное спокойствие, лишь говорил рублеными фразами.

– Что может быть дороже свободы? – вспыхнула Рита. – Способен ли ты это оценивать? Ты родился в рабстве корпораций и подчинённых им правительств. Жил опутанный долгами и обязательствами. Может ли раб, ставший свободным понять свободного человека, ставшего рабом? Может, теперь, когда мы будем наравне...

Рита опешила, осознав, что так она с Арсением не помирится, но умоляюще продолжила:

– Сеня, я не хочу с тобой спорить. Это ужасная..., – Рита запнулась, подбирая слова, но так и не подобрав, быстро продолжила, – ничего уже не изменить, это случилось. Если это конец, то я хочу встретить его вместе с тобой. Не гони меня, я люблю тебя!

Что-то дрогнуло в маске ледяного спокойствия на лице Лебедева. Огонёк в его глазах стал разгораться сильнее. Рита, с мольбой глядевшая на Лебедева так и не поняла, что это был огонёк разгоравшегося безумия.

Как будто сделав над собой усилие, Лебедев слегка раздвинул руки вперёд и в стороны, как бы приглашая в объятия. Обрадованная Рита незамедлительно в них и оказалась. Левая рука Лебедева обняла стройные стан и правая обернулась выше. Правая ладонь Лебедева легла на шею Риты, скользнула дальше к уху и плавным тягучим движением передавил ей пальцами сонную артерию... Рита еле заметно дернулась и затихла.

Также плавно, не вызывая подозрений у машинта, он подтолкнул тело Риты к выходу. Рита была жива, мозговая активность восстанавливалась после кратковременной потери сознания, и датчики считали её биометрию, открыв дверь, в которую моментально просочился Кай.

– Ола, предатели! Я вернулся!

Левиафайн Кейн

Порт-Артур. Лейтенант

Глава 1

Вахта

Проснулся я от холода в затылок.

Подушка за ночь сбилась куда-то вбок, и затылком я лежал на чём-то твёрдом и студёном, гладком, как печная заслонка зимой. Рука сама пошла за голову и нашарила там крашеное железо с круглой шляпкой заклёпки посередине — заклёпка была холодная, мокрая от выпота и сидела в металле так, как сидят вещи, поставленные на полвека.

В моей спальне не было ни железа, ни заклёпок, и я это знал даже сквозь сон.

Я лежал тихо, не открывая глаз, и слушал, потому что слух просыпается раньше соображения и врёт реже. Где-то наверху, через палубу, мерно стучали шаги — четыре в одну сторону, разворот с пристуком, четыре обратно: часовой, и часовой вышколенный. Ниже и глубже, в самой толще железа, жил ровный слабый гул — не машина, машина звучит иначе, — скорее котёл на малом огне, дежурный, который держат для динамо и отопления. Пахло угольной гарью, мокрым сукном, ламповым маслом и ещё чем-то казённым и въевшимся — суриком, наверное, и старой медью. Так пахнут корабли, которым больше пяти лет. Так пахнут и музеи старых кораблей, только в музеях этот запах мёртвый, выветренный до намёка, а здесь он был живой, плотный и шёл отовсюду сразу.

Я сел и открыл глаза. Койка подо мной качнулась и спружинила — не от волны, вода за бортом стояла мёртво, — просто сетка под тощим матрасом отозвалась на движение. Каюта была узкая, на одного: шкаф с зеркальной дверцей, умывальник с медным тазом и кувшином, конторка под иллюминатором, на конторке лампа под зелёным абажуром, чернильный прибор и стопка бумаг, прижатая сверху линейкой. Всё стояло на своих местах с той основательностью, с какой вещи стоят у человека, живущего в шести квадратных метрах не первый год.

Что-то в этом роде мне снилось и раньше. Лет двадцать снилось, с разными подробностями — то мостик, то низкие тучи над серой водой, — и каждый раз я просыпался у себя дома, и подробности расползались за минуту.

Я спустил ноги на холодный линолеум, встал и подошёл к иллюминатору. Ноги несли легко, незнакомо легко, без утренней свинцовой тяжести в коленях. Тело было сухое, молодое, чужое, и вот это оказалось первым по-настоящему страшным. Сны не выдают нового тела. Сны дают картинку, а картинка не умеет нести тебя через каюту на пружинистых чужих ногах.

За стеклом лежала гавань. Серая вода в мелкой ряби, серое низкое небо, у дальней стенки — тёмные оливковые корпуса в ряд, мачты с реями, краны, дымок над одной из труб. Правее всех горбилась лобастая гора с насечкой батарей по гребню, и эту гору я знал. Я стоял на ней живьём, в две тысячи восемнадцатом, с экскурсией: крошащийся бетон, ржавые казематы, китайский гид с жёлтым флажком на палочке. Золотая гора. Только бетон на ней был сейчас свежий, нестарившийся, а на гафеле под горой шёл вверх по фалу флаг, и флаг был андреевский.

Порт-Артур.

Я постоял, держась за латунную раму иллюминатора. Сердце стучало размеренно, и это спокойствие мне самому не понравилось: по-хорошему, по-человечески, полагалось бы сейчас сползти по переборке и сидеть, открывая и закрывая рот. Вместо этого голова, не спросив хозяина, уже делала привычное — считала и опознавала. Корпуса у стенки — низкие, двухтрубные, с башнями на носу и корме, в тёмной боевой окраске. Тип «Полтава», и все три здесь, значит. Дальше — высокобортный, трёхтрубный, с длинным полубаком: «Пересвет» либо «Победа», отсюда не разобрать. Серый свет, голые сопки, изморозь на стекле. Поздняя осень. Ноябрь.

Который ноябрь — вот что решало всё.

На конторке лежала газета, сложенная вчетверо, углом к лампе. «Новый край». Я развернул её на весу. Бумага была рыхлая, дешёвая, типографская краска пачкала пальцы, шрифт с ятями расплывался в полутьме, но шапку я прочёл с одного взгляда и дату прочёл с одного взгляда тоже. Ноябрь одна тысяча девятьсот третьего года.

Я сложил газету по старым сгибам и положил ровно, как лежала. Руки не дрожали. Я отметил это про себя так же сухо, как отмечал когда-то на учениях в журнале посредника: личный состав панике не поддался, продолжает выполнять задачу. Потом поднял глаза и увидел зеркало над умывальником.

Из зеркала смотрел худой парень лет под тридцать, тёмно-русый, со светлыми серыми глазами и усами по уставу. Лицо было чужое