"Фантастика 2026-43". Компиляция. Книги 1-21 - Павел Смолин

Она неожиданно вспомнила как смотрел на неё полковник Жаботинский и сердце сжалось от тревоги. Агафья Михайловна много раз видела ещё в столице на какие интриги были способны отвергнутые кавалеры и поняла, что Жаботинский представляет серьёзную опасность. Как только она это поняла, то сердце сжалось от тревоги ещё сильнее.

Нет, она боялась не за себя, а за Ивана Ивановича, ведь Жаботинский не решится интриговать против племянницы генерал-майора и своего прямого начальника, хотя бы из страха за собственную карьеру не решится. А вот от своего раздражения может начать интриговать против Ползунова, тем более что она чувствовала, Жаботинский в глубине себя понимает или хотя бы ощущает, что Иван Иванович Агафье Михайловне очень не безразличен… Это было пугающее понимание, и Агафья Михайловна замерла, проникаясь этими мыслями и думая, как со всем этим ей быть… А ведь дядюшка может поставить Жаботинского надзирать за делами общественной школы! Это встревожило Агафью Михайловну ещё сильнее. И тут, то ли от тревоги, то ли от неожиданности, но она поняла, что у неё есть план как надобно решить это дело раз и навсегда…

В это момент дверь аптечного магазина открылась и вошёл Иван Иванович Ползунов.

Глава 3

Фёдор Ларионович с тревогой смотрел на лежащую на постели супругу. Перкея Федотовна выглядела уставшей и даже измотанной.

— Перкея Федотовна, душенька моя, как вы себя чувствуете?.. — каким-то непривычно тихим голосом спросил Фёдор Ларионович.

— Да что-то… вздохнуть вот… вот никак свободно не выходит… — Перкея Федотовна слабо улыбнулась.

— Вы уж отдыхайте, отдыхайте, — Фёдор Ларионович погладил супругу по лежащей поверх одеяла руке.

Перкея Федотовна прикрыла глаза, и Фёдор Ларионович заметил, как вокруг них темнеют синеватые круги. Он тяжело вздохнул, погладил супругу по руке ещё раз. Немного посидел и поправил у больной одеяло. После встал и тихо вышел из комнаты. Перкея Федотовна уснула.

В зальной, за обеденным столом сидела Агафья Михайловна. Перед ней стоял поднос с чайником и двумя чайными чашками. Увидев входящего Фёдора Ларионовича, она быстро встала и с беспокойством в голосе спросила:

— Ну как она, дядюшка, полегче хоть стало?

— Уснула вот… — Фёдор Ларионович тяжело опустился на стул.

— Нам сиделки не надобно, я сама ходить могу за Перкеей Федотовной, — подсела к нему Агафья.

— Милая ты моя… — он посмотрел на племянницу с печальной улыбкой. — Какая ты всё-таки добрая у нас…

— Дядюшка, да вы не печальтесь так, оно же всё недомогание-то может и оставит скоро Перкею Федотовну, оно же немощь такая ведь и по весне часто случается… — утешила Агафья дядюшку.

— Дай бог, Агафьюшка, дай-то бог…

Вошла прислуживающая по дому женщина, осторожно спросила:

— Ваше превосходительство, обед-то подавать вам?

Фёдор Ларионович подумал и уже было отрицательно покачал головой, но Агафья его опередила:

— Да-да, подавайте, будьте любезны, Фёдору Ларионовичу сейчас как раз обедать пора…

Женщина кивнула и принялась накрывать на стол. Скоро на столе уже стояла супница, тарелка с нарезанными кусками варёной говядины и салатницы с квашеной капустой и маринованными грибами в растительном масле.

— Дядюшка, надобно отобедать, какая ведь польза от того, ежели вы обедать не станете, а тем более, ежели наша забота Перкее Федотовне требуется, так какая польза от голодания станет? Будьте добры, присаживайтесь, — она сама села обратно за обеденный стол.

— Да-да, Агафьюшка, ты совершенно верно заметила, пользы от голодного упадка сил никакой не будет, — Фёдор Ларионович ещё раз вздохнул и сел во главу стола. — Что ж, отобедаем по заведённому чину, — он устало улыбнулся и пододвинул к себе поближе тарелку с борщом.

После обеда подали свежий чай, и Агафья Михайловна подсела к дядюшке поближе. Налила сама ему чая, пододвинула чашку.

— Спасибо, Агафьюшка… — Фёдор Ларионович сделал глоток и откинулся на спинку стула. Было видно, что наконец расслабился и заботы дня немного его отпустили. Тогда Агафья осторожно спросила:

— Дядюшка, а позволите мне одно дело у вас спросить?

— Что же ты, милая, позволения спрашиваешь, разве я когда запрещал тебе со мной разговаривать? — удивился Фёдор Ларионович.

— Нет, конечно, нет, дорогой дядюшка! — с чувством воскликнула Агафья. — Меня просто несколько смущает одно обстоятельство, а беспокоить вас именно сейчас как-то… как-то не решаюсь…

— Ну так вроде бы и решилась уже, верно? — улыбнулся Фёдор Ларионович.

— Верно, — кивнула Агафья. — Но только оттого, что обстоятельство сие как-то вот именно сейчас сложилось и боюсь, что откладывать по нему моего к вам вопрошания невозможно, — Агафья скромно опустила глаза и ждала что скажет дядюшка.

— Агафьюшка, милое дитя, ты же знаешь, что моё о тебе расположение и забота происходит из самого глубокого сердечного чувства, а к тому же, батюшке твоему мне разве не следует отдавать уважение и тем самым заботиться о тебе как отец родной? — Фёдор Ларионович посмотрел на Агафью потеплевшим отеческим взглядом. — Посему можешь своё беспокойство изложить без всякого смущения.

— Дядюшка, милый, мне ваша забота ведь и правда как отеческое попечение, — Агафья сделала жест рукой, словно думает прижать ладонь к сердцу да только от скромности не решается сие делать дабы не показаться нарочитой.

Фёдор Ларионович умилился такой чистой и непосредственной скромности племянницы и совсем потеплел взглядом:

— Ну так и что же за забота у тебя на сердце?

— Можно я вам из самого начала произнесу о заботе, а то иначе даже и неясно может показаться?

— Хорошо, я тебя слушаю.

— Вот помните, как вы мне сами благословение дали на занятия в общественной школе, дабы просвещением я могла себе доброе имя укреплять и к вашему имени дабы добрая репутация укрепилась через сие, помните про ваше благословение?

— Отчего же мне не помнить, конечно, помню. Дело сие мне видится вполне благочестивым и достойным, а тем более, что и в столице благородные девицы сими делами в христианском милосердном попечении укрепляются.

— Да-да, верно, так оно всё и есть ведь, именно так! — с чувством произнесла Агафья.

— Так и что же тогда у тебя беспокойство вызвало? Ежели кто тебя обидеть надумал… — Фёдор Ларионович посуровел взглядом.

— Нет-нет, что вы, никто обидеть меня не