"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Говорите.

— Вы четыре года живёте с мыслью, что вы здесь временно, — сказал Штоф. — Это не образ речи. Это состояние, и я его наблюдал у вас как наблюдают горячку: по признакам.

— По каким?

— Вы не покупали мебели, — сказал лекарь. — Четыре года. У вас в квартире казённый стол, казённый шкаф и кровать. Вы не завели ни одной вещи, которую жалко бросить.

Он посмотрел на него.

— Вы не сажали. Вы не строили. Вы ничего не начинали такого, что кончается через десять лет.

— Я написал наставление.

— Вы написали наставление для других, — сказал Штоф. — Это то же самое.

Он помолчал.

— И вот теперь дверь открыта, и за ней ничего нет, — сказал он. — И вы четвёртые сутки сидите и решаете, идти ли вам в неё.

— Решаю.

— Так вот, Андрей Ильич, я вам скажу то, ради чего пришёл. — Лекарь наклонился вперёд. — Вы не решаете, идти ли вам домой. Дома нет, вы это установили сами, по столбцу цифр, и вы себе не врёте — вы этого никогда не умели.

— А что я решаю?

— Вы решаете, — сказал Штоф, — согласны ли вы жить.

Двадцать третьего марта, в шестом часу утра, Ремизов встал со стула.

Он не спал третью ночь и был совершенно ясен — той ясностью, какая бывает на третью ночь и в которой человек либо делает глупость, либо наконец видит.

Дементий Лукич стоял у края рисунка. Все девять были на местах. Забела сидел у стены.

— Дементий Лукич.

— Слушаю.

— Расчёт держится до сегодня?

— До полудня.

Ремизов посмотрел на меловой рисунок.

— Я хочу спросить одно, — сказал он. — И это не про меня.

— Спрашивайте.

— Отклик стоит вторые сутки без потери. Верёвка привязана. Вы за одиннадцать суток сделали то, чего Гильдия не делала триста лет.

— Сделали, — сказал старик.

— Это останется?

Дементий Лукич посмотрел на него.

— Что останется?

— Расчёт, — сказал Ремизов. — Записи. То, что вы тут выучили за одиннадцать суток. Это останется в бумаге?

— Останется. Двадцать два листа.

— И по нему можно будет считать дальше?

— Можно, — сказал чародей.

— Тогда объясните мне ещё одно, — сказал Ремизов. — Ежели через десять лет отсюда возьмут другого человека — этот расчёт даст вам возможность спросить его согласия? Прежде, а не после?

Старик очень долго молчал.

— Даст, — сказал он.

— Точно?

— Ваше высокородие, — сказал Дементий Лукич, — за одиннадцать суток мы научились держать отклик. Отклик — это связь. Ежели связь стоит, то через неё можно спросить. Прежде мы не могли, оттого и брали, кого успевали.

Ремизов кивнул.

— Тогда я скажу, — проговорил он.

— Я остаюсь.

Он сказал это ровно, и в комнате ничего не переменилось, потому что чародеи работали и не могли остановиться сразу.

Забела поднялся от стены.

— Андрей Ильич.

— Я остаюсь, — повторил Ремизов. — И я прошу занести это в протокол теми словами, какими я скажу, потому что этот протокол будут читать через пятьдесят лет, а я к тому времени вряд ли смогу поправить.

Забела взял бумагу.

— Диктуйте.

Ремизов постоял, собирая.

— «Носитель, ознакомленный с мерною записью якоря, снятою двадцатого марта, и с заключением о состоянии оного, отказывается от завершения обряда», — сказал он.

Магистр писал.

— «Отказ не есть отчаяние и не есть смирение. Носитель полагает, что тело, служившее якорем, умерло двенадцатого ноября тысяча сто восемьдесят седьмого года, и что возвращаться ему некуда, и что жизнь его находится здесь и началась четыре года назад».

Он помолчал.

— «Сверх того носитель просит внести в дело следующее».

— Вносим.

— «Согласие на перенос у него получено не было по причине его беспамятства. Носитель не имеет в том претензии к чародеям, производившим обряд, ибо они действовали по разрешению магистров и в срок, которого не могли отложить.

Носитель имеет претензию к порядку.

Носитель просит, чтобы расчёт отклика, полученный при настоящем обряде, был употреблён на то, чтобы впредь у переносимого спрашивали согласия прежде переноса, а не после.

Ежели это будет сделано, носитель полагает свои четыре года потраченными не напрасно».

Забела дописал и поднял голову.

— Всё?

— Всё, — сказал Ремизов.

Обряд свернули к полудню.

Это заняло четыре часа и было похоже на то, как артель разбирает леса: медленно, аккуратно, с промерами.

Меловой рисунок смыли последним.

Дементий Лукич подошёл к нему уже в дверях, одетый в дорогу.

— Ваше высокородие. Я вам должен сказать одно, и это не по обряду.

— Слушаю.

— Я сорок лет считаю, — сказал старик. — Я четыре раза в жизни считал то, чего до меня не считали, и всякий раз потом оказывалось, что счёт был верен, а толку не вышло.

Он поправил воротник.

— А тут вышло, — сказал он. — Я нынче в протоколе прочёл ваши последние три строки и подумал: вот, стало быть, зачем это всё было.

Он вышел на Соборную двадцать третьего марта, в четвёртом часу пополудни.

Было тепло. Снег сошёл почти весь, и по мостовой текло, и мальчишки пускали щепки в ручей вдоль обочины.

У ворот его ждали.

Он этого не ожидал и остановился.

Стояли: Гринька в новой шинели начальника управы; Кулага с зонтом, которого у него отродясь не было; Сазонов с двумя городовыми не по службе; Штоф; Милава Ратмировна; наместник, приехавший в карете и вышедший из неё; княгиня Одинец без шляпы.

И Степанида — с Дуняшей, державшей её за руку.

Ремизов остановился на верхней ступени.

— Одиннадцать суток, — сказал наместник. — Двадцать третьего марта в четвёртом часу. Мы, Андрей Ильич, тут с полудня.

— Отчего?

— Оттого, что Забела вчера прислал записку, — сказал Тучков-Заречный. — В ней было одно слово: «останется».

Он оглядел собравшихся.

— И, надо сказать, никто не удивился, — прибавил он. — Что, по-моему, вас должно оскорбить.

Ремизов сошёл со ступеней.

Степанида смотрела на него снизу, сухо и сердито, как смотрела всегда.

— Ну? — сказала она.

— Ну, — сказал Ремизов.

— Дома печь топлена.

Дома печь была топлена.

Он вошёл, снял пальто, и Степанида отобрала его и повесила в сенях, и сама после этого вымыла руки,