"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Дуняша села за стол и раскрыла «Стрежневский листок».

— Читать?

— Читай.

Она читала объявления о торгах, водя пальцем, и на слове «недоимка» застряла.

— Это как?

— Это то, что должен и не отдал.

— А если совсем не отдаст?

— Тогда взыщут.

— А если взять нечего?

Ремизов подумал.

— Тогда, — сказал он, — тогда напишут «безнадёжная» и спишут.

Дуняша нахмурилась.

— И всё?

— И всё.

— Плохо, — сказала она.

Степанида поставила на стол миску и села напротив, подперев щёку.

— Ты ешь, — сказала она. — Одиннадцать суток на стуле.

Ремизов взял ложку.

Он ел и слушал, как Дуняша спотыкается на длинных словах, и смотрел, как Степанида время от времени поправляет ей палец, чтобы не съезжал со строки, — сама читать не умея вовсе.

За окном темнело. Где-то на Мытной зажигали фонари — масляные, потому что гильдейские на эту сторону не ставили.

Он поймал себя на том, что ни разу с полудня не подумал о круглой комнате.

Через шесть недель, в начале мая, пришёл ответ из семнадцатой волости.

«Дорохин Ефим Панкратьев сын, тридцати восьми лет, крестьянин деревни Кривцы, ушёл на сплав весною тысяча сто восемьдесят второго года и не возвратился. Заявления не подавалось за отсутствием подающих: родителей нет, жены нет, детей нет».

Гринька привёз бумагу в тот же час.

Крест на Заречном кладбище меняли в июне.

Старый — с надписью «Ветлугин Родион Кузьмич, купец 2-й гильдии» — сняли и сожгли, потому что оставлять его было нельзя.

Новый вырезал Егор Лапоть, потому что грамотных в артели было четверо, а руки были у него.

На доске выжгли:

«ЕФИМ ПАНКРАТЬЕВИЧ ДОРОХИН, ДЕРЕВНИ КРИВЦЫ. 38 Л. УТОНУЛ НА СПЛАВЕ В 1182 ГОДУ. ОПОЗНАН В 1191-М».

Народу пришло человек сорок.

Настасья Кузнецова пришла с обоими детьми и стояла позади всех.

Родиона Кузьмича Ветлугина похоронили в другом конце, под собственным именем, и на его кресте была одна строка и две даты, и вторая дата была настоящая.

В июле пришла бумага из столицы.

Она была длинная, канцелярская и по сути состояла из одного.

Столичная канцелярия магистров, рассмотрев протокол обряда от двадцать третьего марта, признавала расчёт отклика имеющим применение и предписывала: впредь при производстве обряда переноса согласие носителя испрашивать через установленную связь и заносить в протокол дословно; при неполучении согласия обряд не производить.

Внизу, отдельной строкой, стояло:

«Основанием к настоящему предписанию послужило особое мнение магистра Ольхина Л. Д., поданное в 1187 году, и заявление носителя, внесённое в протокол 1191 года».

Ремизов прочёл это дважды.

Потом отвёз копию Забеле — тот приехал в Стрежень в июле по делам, — и они сидели в управе вдвоём и молчали.

— Четыре года, — сказал магистр.

— Четыре.

— Он подал особое мнение и три года ходил с ним один. Потом три недели сверял опись. Потом его убили за передаточный реестр.

Забела сложил бумагу.

— А теперь по его мнению написано предписание, — сказал он. — И на бумаге стоит его имя.

— Он бы обрадовался?

— Не знаю, — сказал Забела. — Я с ним двадцать два года спорил обо всём. Я думаю, он бы сказал, что предписание составлено скверно и что во второй строке пропущено слово.

Осенью Ремизов купил стол.

Он покупал его четыре часа и в трёх лавках, и Степанида ходила с ним и всё браковала.

Стол был дубовый, тяжёлый, на восемь персон, и в квартире на Мытной он поместился только после того, как вынесли казённый шкаф.

— Куда тебе такой? — спросила кухарка, когда его наконец втащили.

— Незачем, — сказал Ремизов. — Просто он хороший.

Дуняша залезла под него и объявила, что там можно жить.

Наставление вышло вторым изданием в тысяча сто девяносто втором, тиражом в две тысячи четыреста, и на титуле стояли две фамилии.

Гринька женился в том же году.

Кулага ушёл в отставку и первые полгода приходил в управу через день, а потом стал приходить раз в неделю, и всякий раз садился у печи и молчал, и Гринька его не гнал.

Штоф умер через одиннадцать лет, шестидесяти девяти лет, и оставил после себя четырнадцать тетрадей наблюдений и один столбец из четырёх мерных записей, который никому ничего не объяснял.

Милава Ратмировна восстановила опись поступлений второго яруса к тысяча сто девяносто девятому году. Из шестисот с лишним недостающих единиц нашлось четыреста восемнадцать.

Тимофей Карлович Штерн — фамилию нашли в столичном деле, в перечне участников, где он значился лекарем при Гильдии, — получил новую доску на своём кресте в Заречье. Ремизов ездил туда дважды в год.

А через четыре года после всего этого, весной, в Сыскную управу города Стрежень пришёл человек.

Гринька принял его сам, потому что был начальник и потому что человек не хотел говорить с писцом.

Он был лет тридцати, одет по-дорожному и очень устал.

— Мне нужен Ремизов Андрей Ильич, — сказал он.

— Он в отставке третий год. Он теперь при управе состоит по особым делам, приходит через день. А по какому вопросу?

Человек молчал.

— Как о вас доложить? — спросил Гринька.

Тот посмотрел в окно, на Приказную, на конку, на гильдейские фонари, которые в этот час как раз загорались ровным холодным светом.

— Скажите ему, — проговорил он, — что я тоже спрашивал, откуда тут электричество.

Александр Фрост

Тёмная сторона Северодольска. Книга № 1: Ночной провожатый

Глава 1. Стакан кофе

Пал Палыч сначала решил, что кто-то бросил у скамейки пальто.

В шесть двадцать утра Заречный парк лежал в тумане так плотно, что фонари на центральной аллее висели в нём отдельными жёлтыми пятнами, без столбов. Пал Палыч шёл с метлой на плече, как с ружьём, и думал о том, что за ночь нанесло листа на три полных мешка и что новый директор парка опять велит вывозить своими силами, потому что машина в ремонте с августа.

Пальто лежало у крайней скамейки на площадке, которую в парке до сих пор называли танцплощадкой, хотя от танцплощадки остались только бетонное кольцо и четыре ржавых столба.

— Эй, — сказал Пал Палыч, не подходя. — Гражданин. Тут не ночлежка.

Пальто не отозвалось.

Он сделал шаг, потом ещё три, и метла съехала с плеча и