"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Забела помолчал.

— Я его затребовал в январе, — сказал он. — Как ведущий магистр. Он придёт с почтой числа семнадцатого-восемнадцатого.

— То есть на шестые сутки.

— На шестые сутки, — сказал Забела. — И, Андрей Ильич, я его прочту вам вслух, ежели вы попросите. Вам туда нельзя будет выходить, а слушать вам никто не запретит.

Он взялся за скобу двери в подклет.

— Просить будете?

— Буду, — сказал Ремизов.

Глава 49

Обряд был длинный и скучный, и этого Ремизов не ожидал.

Он думал, что будет страшно. Он приготовился к страху, как готовятся к холодной воде, и первые сутки ждал его и не дождался, а на вторые понял, что бояться нечего, потому что ничего не происходит.

Комната была та же — круглая, в подклете, без окон. Меловой рисунок занимал весь пол и уходил под стены. Стул стоял в середине.

Девять чародеев работали посменно, по трое. Они не разговаривали с ним и почти не разговаривали между собой, и это было похоже не на чародейство, а на то, как артель ставит сруб: медленно, по частям, с промерами.

Ему велено было сидеть.

Он сидел.

На третьи сутки он попросил бумаги, и ему дали, и он стал писать.

Он писал всё подряд, потому что делать было нечего.

Он написал соображения по делу Дорохина — четырнадцать страниц, — и с ними закончил на четвёртые сутки.

Потом он стал писать наставление заново.

Не переписывать — писать так, как не мог писать три года, когда над каждым разделом стоял Гринька и спорил, а над Гринькой стояли сорок дел.

Он написал раздел о том, чего он за четыре года так и не сумел выучить.

«О пределах метода», — написал он сверху.

И под этим:

«Всё, чему учит настоящее наставление, годится для того, чтобы установить, что произошло. Оно не годится для того, чтобы решить, что с этим делать.

Дознаватель, установивший истину, всякий раз оказывается перед вопросом, на который в его науке ответа нет: кому эту истину сказать, в каком виде и когда.

Автор за четыре года службы шесть раз ошибся в этом и ни разу — в первом.

Из шести ошибок пять состояли в том, что истина была сказана слишком поздно; одна — в том, что она была сказана человеку, который стоял на виду.

Из этого автор не выводит правила, потому что правила тут нет».

Он перечитал и оставил как есть.

На пятые сутки старший чародей заговорил с ним впервые.

Ему было под семьдесят, звали его Дементий Лукич, и он был из столицы.

— Отклик устойчив, — сказал он. — Мы держим его вторые сутки без потери.

— Это хорошо?

— Это невиданно, — сказал старик. — В пробе мы теряли его трижды за четверть часа. Теперь он стоит.

Он сел на пол, у края мелового рисунка, потому что стульев в комнате больше не было.

— Я вам объясню, — сказал он. — Не для утешения, а потому, что вы четыре дня сидите и молчите, и это на вас, я вижу, ложится.

— Объясните.

— Обряд идёт с двух сторон, — сказал Дементий Лукич. — Мы держим здешнюю. Тамошнюю держит якорь.

— Якорь ничего не держит. Он не знает, что мы тут.

— Якорь и не должен знать, — сказал чародей. — Он не участвует. Он есть.

Он пошевелил пальцами, ища слово.

— Представьте себе верёвку, — сказал он. — Мы тянем за один конец. За второй никто не тянет, второй просто к чему-то привязан. И вот покуда он привязан — мы можем тянуть.

— А если отвяжется?

— Тогда мы вытянем верёвку и на конце ничего не будет.

Восемнадцатого марта, на шестые сутки, приехала почта из столицы.

Забела вошёл в круглую комнату в третьем часу пополудни с картонной папкой в руках, и по его лицу Ремизов понял, что тот её уже прочёл.

— Пришло, — сказал магистр.

— Читайте.

Забела посмотрел на чародеев. Дементий Лукич кивнул, не поднимая головы.

Магистр сел на пол у стены, развязал тесёмки и стал читать вслух.

«Дело о производстве обряда переноса. Год 1187-й».

Первые восемь листов были расчёты. Забела читал их ровно, столбец за столбцом, и Ремизов слушал и понимал, что слушает свои собственные меры: рост, вес, обхваты, возраст. Снятые дважды.

Девятый лист был перечень участников. Девять чародеев первой ступени, поимённо. Двое из тех, кто сидел сейчас в этой комнате.

Десятый — расход. Шесть тысяч четыреста рублей.

Одиннадцатый — исполнительный протокол.

Забела дочитал до середины и остановился.

— Дальше, — сказал Ремизов.

Магистр читал.

«Носитель обнаружен на четвёртые сутки поиска. Мужчина, тридцати четырёх лет, находящийся в состоянии отделения сути, начавшемся и не завершённом.

Продолжительность состояния к моменту обнаружения — по расчёту от восемнадцати до двадцати суток.

Согласие носителя».

Забела остановился снова.

— Читайте, — сказал Ремизов.

— «Согласие носителя не получено», — прочёл магистр. — «Носитель в сознание не приходил и на обращение не отвечал.

Ввиду срочности, определяемой тем, что отделение близилось к завершению, и ввиду отсутствия иного носителя, обнаруженного за четверо суток поиска, перенос произведён по разрешению магистров».

В комнате было очень тихо. Работали трое чародеев, и один из них перестал работать.

— Дальше есть? — спросил Ремизов.

— Есть, — сказал Забела. — Одна строка.

— Читайте.

— «Особое мнение магистра Ольхина Л. Д.: полагаю производство без согласия недопустимым».

Забела сложил лист.

— Он был против, — сказал он. — И он остался при особом мнении, и это записано, и потому оно и лежит в деле четыре года.

Ремизов сидел на своём стуле.

Он думал не о согласии.

Он думал о том, что человек, единственный написавший это, четыре года спустя три недели подряд сверял по вечерам опись поступлений и был убит в архиве за то, что дошёл до передаточного реестра.

И что он, Ремизов, вёл то дело, не зная о нём ничего.

— Восемнадцать суток, — сказал он вслух.

— Что? — спросил Забела.

— От восемнадцати до двадцати. Так в расчёте?

— Так.

Ремизов встал.

Он не вставал шесть суток, и его повело.

— У меня в памяти дыра в девятнадцать дней, — сказал он. — Ровно девятнадцать. С двадцать