"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он поехал сам, вечером, и взял с собой Кулагу — не для протокола, а потому, что подьячий знал этот город тридцать пять лет и умел говорить с людьми то, чего Ремизов говорить не умел.

Она выслушала стоя.

Она не села ни разу за весь разговор, и Ремизов, рассказывая, всё время боялся, что она упадёт, и она не упала.

— Ветлугин, — повторила она, когда он кончил.

— Родион Кузьмич Ветлугин, купец второй гильдии.

— У него была жена.

— Есть, — сказал Ремизов. — Аглая Панкратьевна. Детей нет.

Настасья постояла.

— Он мне говорил, что бумаг у него нет, потому что он издалека, — сказала она. — Я думала, беглый. Я семь лет думала, что он беглый, и не спрашивала.

— Отчего?

— Оттого, что ежели человек семь лет ходит на работу, кормит детей и не пьёт, то мне всё равно, откуда он, — сказала она.

Она посмотрела на свои руки.

— А дом?

Кулага прокашлялся.

— Дом на ваше имя, — сказал он. — Куплен на ваше имя четыре года назад, я смотрел в крепостной части. Тут беды нет.

— А венчание?

Подьячий помолчал.

— Венчание худо, — сказал он. — Тут я вам врать не стану, Настасья Прокофьевна. Венчан он был под чужим именем, и при живой первой жене. Такое расторгают.

— А дети?

— А дети ваши и его, и это не оспорит никто, — сказал Кулага твёрдо. — Тут, слава богу, закон человеческий.

Настасья кивнула.

Она стояла посреди своей чистой тёплой комнаты и кивала, и Ремизов видел, что она сейчас считает — быстро и деловито, как считают женщины, у которых двое.

— Значит, вдовой я не буду, — сказала она.

— Не будете.

— И бумаги о смерти мужа мне не дадут.

— Не дадут, — сказал Ремизов. — Вам дадут другую.

— Какую?

— О смерти Ветлугина Родиона Кузьмича, — сказал он. — Настоящую. Первую за шесть лет.

Разрешение на вскрытие могилы наместник подписал четвёртого марта.

Могилу вскрывали пятого, и это заняло полдня, потому что земля стояла мёрзлая на аршин.

Копали четверо от Опалева, приехавшие по одному слову.

Штоф работал два часа при двух фельдшерах и вышел серый.

— Мужчина, — сказал он. — Лет от сорока до пятидесяти пяти, точнее не скажу. Рост два аршина пять вершков. Шесть лет — это шесть лет, Андрей Ильич, там мало что осталось.

— Что осталось?

— Кости, волосы, зубы, обувь и то, что было из кожи, — сказал лекарь. — Кафтан истлел.

— Приметы?

Штоф посмотрел на свои записи.

— Три, — сказал он. — Первое: старый перелом правой ключицы, сросшийся неровно, лет за двадцать до смерти. Второе: недостаёт четырёх зубов слева, и лунки заросли давно.

— Третье?

— Третье интереснее, — сказал Штоф. — Сапоги.

Он поставил на стол то, что осталось от сапог: подошвы и куски голенищ.

— Смотрите на подошву. Гвозди в два ряда, каблук стоптан наружу.

Ремизов наклонился и смотрел долго.

— Крючницкие, — сказал он.

— Крючницкие, — согласился лекарь. — Пристанские. Такие носит вся Нижняя.

Он ходил вокруг этого полдня и всё не мог назвать себе, что его беспокоит.

Потом назвал.

— Тихомир Спиридонович. Отчего он остался в Стрежне?

Кулага поднял голову.

— Что?

— Человек умирает нарочно, чтоб уйти от сорока одной тысячи долгу, — сказал Ремизов. — Он свободен. Он может ехать куда хочет: в столицу, в Оверье, за тысячу вёрст. Его никто не ищет, он покойник.

— И?

— И он остаётся в том же городе, — сказал Ремизов. — В четырёх верстах от собственной вдовы. Он шесть лет ходит по тем же улицам, ведёт книги на мучном складе и покупает сапоги у того же сапожника.

Подьячий отложил трубку.

— Он рисковал каждый день, — сказал Ремизов. — Его мог узнать всякий. Его узнали вы — с одного взгляда, через шесть лет, по рубцу на губе.

— Я его двадцать лет видел.

— И таких, как вы, в этом городе сотня, — сказал Ремизов. — Он это знал лучше меня.

Он подошёл к окну.

— Так отчего он не уехал?

Кулага долго не отвечал.

— А куда? — сказал он наконец.

— Куда угодно.

— Андрей Ильич. — Подьячий надел очки, потом снял. — Ему было сорок восемь лет. Он тут родился, тут торговал, тут ходил в баню по вторникам и знал, у какого лабаза дешевле овёс. Вы ему предлагаете начать с ничего в чужом городе, где он никто.

— Он и тут стал никто.

— Он тут стал никто в знакомом месте, — сказал Кулага. — Это, знаете ли, разные степени ничего.

Ремизов стоял у окна и не оборачивался.

— Он потерял имя, дом, торговлю, жену и сорок восемь прожитых лет, — сказал он. — И остался в четырёх верстах.

— И завёл вторую жизнь, — сказал подьячий. — И, судя по дому и по геранькам, недурную.

— Утонувший, — сказал Сазонов. — Ваше высокородие, у нас в тот ледоход, кроме парома, ещё двое утонули. Так всякую весну.

— Заявляли?

— По одному заявили, — сказал квартальный. — Кузнец с Гончарной, его нашли в апреле.

— А второй?

— А второго не заявляли, — сказал Сазонов. — Второй утонул шестого апреля с плота, при сплаве. Мужики видели, багром искали, не нашли, и пошли дальше.

— Кто он?

— Не знаю, — сказал квартальный. — Я тогда только-только третий год служил. У нас в те годы на нижней стороне вообще ничего не записывали.

Ремизов сидел над этим вечером и понимал, что упирается.

Труп с крючницкими сапогами и старым переломом ключицы. Утонувший в ледоход шесть лет назад. Не заявленный.

Он взял чистый лист и написал сверху то, что писал всегда.

«Что нужно проверить».

И под ним:

«Кто пропал в Стрежне между 20 марта и 10 апреля того года».

«Артельные книги: пристань, сплав, лесные».

«Приход в город: постоялые дворы, ночлежные».

«Волостные запросы: кто ушёл на заработки и не вернулся».

Он посмотрел на четыре строки и посчитал.

Четыре строки — это было полтора месяца работы.

У него оставалось семь дней.

Забела приехал восьмого марта и застал управу в состоянии, которого не ожидал.

На столах лежали артельные книги