"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

class="p1">«Уведомляем, что производство обряда обратного переноса назначено на тринадцатое марта сего года. Носителю надлежит прибыть в дом Гильдии на Соборной двенадцатого марта к шести часам пополудни и оставаться там до окончания обряда, каковой продлится одиннадцать суток».

Он положил лист рядом с тремя строками.

Одиннадцать суток.

И одиннадцать дней до двенадцатого марта.

— Ваше высокородие, — сказал Гринька. — Так вы же уедете.

— Уеду, — сказал Ремизов.

Он посмотрел на три строки.

— Значит, — сказал он, — за одиннадцать дней.

Гринька не уходил.

— Что? — спросил Ремизов.

— Ничего.

— Гринька.

Помощник постоял, глядя в пол.

— Я думал, вы это дело мне отдадите, — сказал он. — Как остальные. Вы же всё в феврале отдали.

— Отдам.

— Когда?

— Двенадцатого, — сказал Ремизов.

Гринька поднял голову.

— Ваше высокородие, оно на месяц. Тут могилу вскрывать, тут разрешение из благочиния, тут опознание неизвестного шестилетней давности. Вы это за одиннадцать дней не сделаете.

— Не сделаю.

— Так зачем тогда?

Ремизов посмотрел на три строки.

— Затем, — сказал он, — что если я его не начну, ты его не начнёшь.

— Начну.

— Не начнёшь, — сказал Ремизов. — Не оттого, что не хочешь. Оттого, что через десять дней у тебя на руках будет управа, а в ней сорок незакрытых дел, и ты будешь двадцать четыре часа в сутки думать, как не уронить. И вот этот безымянный, который шесть лет лежит под чужим крестом и о котором никто не спросил, будет у тебя двадцать первым в списке. И он там останется.

Гринька молчал.

— Я это знаю, — сказал Ремизов, — потому что я сам такой. У меня в первый год их было трое, и я до двух не дошёл.

Он придвинул чистый лист.

— Поэтому мы его начнём сейчас, — сказал он. — И начнём так, чтоб ты не мог бросить.

Глава 47

Глава сорок седьмая

Плещеев рассказывал два часа, и Гринька исписал двадцать девять страниц.

— Он ко мне пришёл двадцать шестого марта, ночью, — сказал купец. — За три дня до парома. Сел и говорит: Игнат, мне конец.

— Что у него было?

— Сорок одна тысяча четыреста и опись через месяц, — сказал Плещеев. — Он в лес влез неудачно: купил делянку под сплав, а весна встала поздно, лес не пошёл, а по векселям срок. Обыкновенное дело, ваше высокородие. С этого половина купцов тонет.

— И он придумал утонуть.

— Он придумал уехать, — сказал Плещеев. — Он сперва про уехать говорил. А я ему сказал: Родион, тебя по векселям сыщут в любом уезде, тебя объявят, тебя вернут и посадят в яму, и ты в яме сгниёшь, потому что тебе сорок восемь и здоровье не то.

Он помолчал.

— А потом я сказал глупость.

— Какую?

— Я сказал: тебе бы помереть, — сказал Плещеев. — Я это сказал, ваше высокородие, как говорят: «тебе бы провалиться». Я не думал ничего. А он на меня посмотрел и замолчал.

Паром был настоящий.

Это Ремизов проверил в первую очередь и проверял два дня, потому что от этого зависело всё.

Двадцать девятого марта паром через Стрежь действительно снесло на льдину. На нём было девять человек и две подводы. Троих сняли баграми с берега, пятеро выбрались сами, один пропал.

Свидетелей было четырнадцать.

— Он не подстраивал, — сказал Ремизов вечером. — Паром снесло по-настоящему, и он на нём был по-настоящему, и в воду он попал по-настоящему.

— И выплыл, — сказал Кулага.

— И выплыл.

— В ледоход, в марте, в кафтане.

— Он не в кафтане выплыл, — сказал Ремизов. — Кафтан нашли на теле.

В управе стало тихо.

— Стало быть, — медленно сказал подьячий, — он снял кафтан в воде.

— Он снял кафтан, перстень и крест, — сказал Ремизов, — и оставил их на льдине или у берега. И вышел ниже по течению.

Гринька поднял голову.

— Ваше высокородие. Он что же, заранее решил?

— Он решил за две минуты, — сказал Ремизов. — Когда паром пошёл на льдину и он понял, что тонет по-настоящему.

— Он вышел за версту ниже, у Красного яра, — рассказывал Плещеев. — Пешком до города, до моего двора, ночью. Я его в бане отогревал двое суток, он говорить не мог.

— Что он сказал, когда смог?

— Он сказал: Игнат, меня нет.

Купец потёр лицо.

— И я тогда сделал то, за что вы меня посадите, — сказал он. — Я через одиннадцать дней пошёл опознавать.

— Кого?

— Утопленника, — сказал Плещеев. — Нашли ниже по течению, у Гончарной отмели. Меня вызвали как товарища. И я пришёл и увидел, что это не Родион.

— Откуда вы знали?

— Оттуда, что Родион у меня в это время сидел в бане, — сказал купец.

— Я спрашиваю иначе. По чему вы поняли, что тело не его? Ростом? Сложением?

Плещеев подумал.

— Ростом сходно, — сказал он. — Сложением сходно. Я, ваше высокородие, если по правде, ничего бы и не понял, если б не знал. Там смотреть было не на что.

— И вы сказали, что это он.

— Я сказал, что это он, — сказал Плещеев. — И кафтан на нём был родионовский, и перстень, и крест.

Ремизов очень медленно выпрямился.

— Кто их надел?

Плещеев поднял глаза.

— Я, — сказал он.

Он рассказал и это, и рассказал подробно, потому что шесть лет держал в себе.

Вещи Ветлугин отдал ему в бане, на вторые сутки, вместе с мыслью.

Вещи лежали у Плещеева одиннадцать дней.

Когда пришло известие, что ниже по течению нашли тело и что опознавать зовут его, он взял узелок и поехал, и в мертвецкой при кладбище остался с телом один — потому что сторож ушёл за квартальным, — и надел.

— Долго? — спросил Ремизов.

— Минуты три, — сказал Плещеев. — Ваше высокородие, я вам не стану объяснять, как оно было. Я после этого год не спал.

— А он?

— А он мне после сказал: Игнат, если б я знал, что тебе это придётся руками, — я бы не стал.

Настасье Кузнецовой он сказал на четвёртый день, потому