"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он сдавал управу.

Это заняло девять часов и оказалось делом бумажным и унылым: сорок два незакрытых производства, опись имущества, ключи, печать, книга приказов, расписка о сдаче дел помощнику Осташеву Г. О.

Гринька расписывался и трижды сажал кляксы.

К шести часам всё было кончено, и в передней комнате стало нечего делать.

— Ваше высокородие, — сказал Гринька.

— Я больше не ваше высокородие, — сказал Ремизов. — С шести часов ты.

— Я не про то.

Он стоял со своей книжкой, как стоял четыре года назад в шинели поверх ночной рубахи.

— Я про Дорохина, — сказал он. — Вы уедете, а он останется.

— Останется.

— И я его найду, — сказал Гринька. — Я вам обещаю. Я четырнадцать волостей дождусь и найду, и крест поменяю.

Ремизов посмотрел на него.

— Не обещай, — сказал он.

— Отчего?

— Оттого, что через месяц у тебя будет сорок два дела и новый начальник, — сказал Ремизов. — И ты вспомнишь, что обещал, и тебе будет стыдно, и от стыда ты станешь про это думать хуже. Не обещай. Просто держи его в списке.

Он взял со стола свой последний чистый лист и написал на нём сверху: «Что нужно проверить».

Потом четыре строки, которые уже знал наизусть.

И отдал.

— Держи его в списке, — повторил он. — Двадцать первым. И раз в месяц смотри, не сдвинулся ли он на двадцатое.

Наместник вызвал его десятого, в последний раз, и разговор вышел короткий и скверный.

— Я подписал представление о вашем преемнике, — сказал Тучков-Заречный. — И это было последнее, что я сделал по вашей части.

— Он хорош?

— Не знаю, — сказал наместник. — Пыжов пишет, что толков и упрям. Мне этого мало, но выбирать не приходится.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Андрей Ильич, я вам скажу то, что говорить не надо, и после мы это забудем.

— Слушаю.

— Я четыре года при вас был лучше, чем я есть, — сказал Тучков-Заречный. — И меня беспокоит не то, что вы уедете. Меня беспокоит, что через год я стану прежним и не замечу этого.

Ремизов молчал.

— Не утешайте, — сказал наместник. — Я не жалуюсь. Я просто хочу, чтобы это было сказано вслух хоть один раз.

Он встал и подошёл к окну.

— И вот вам моя просьба, единственная за четыре года. Когда вы там окажетесь — не думайте о нас.

— Отчего?

— Оттого, что вы человек упрямый и станете думать, — сказал наместник. — А вам надо будет жить сначала. Мы тут справимся. Плохо, медленно, с ошибками — а справимся.

Он обернулся.

— И, между прочим, справимся не потому, что вы нас выучили. А потому, что вы нам показали, что можно иначе. Это, знаете ли, крепче выучки.

Прощаться он не умел и потому не прощался.

Он просто в последние дни заходил.

К Кулаге — домой, девятого. Подьячий доживал в управе последний год и уже перевёз половину книг на квартиру, и они лежали у него стопками по всем углам.

Они сидели час и говорили о деле Дорохина, потому что о другом говорить было нельзя.

Потом Кулага сказал:

— Я вам письмо написал. Только я его вам не отдам.

— Отчего?

— Оттого, что вам с собой ничего нельзя, — сказал подьячий. — И оттого, что оно нехорошо написано. Я его четыре раза переписывал, и всё равно вышло не то.

Он подержал сложенный лист в руках.

— Я вам лучше скажу из него одну строчку, а остальное сожгу.

— Скажите.

Кулага надел очки, посмотрел в лист и снял очки обратно.

— «Я тридцать пять лет служил не спеша и был этим доволен», — прочёл он на память. — «А теперь мне шестьдесят шесть, и я жалею об одном: что вы приехали не на двадцать лет раньше».

Он положил лист на стол.

— Остальное там про то, как я вас в первый день назвал приезжим начальником и велел городовым развязывать при всех, чтоб посмеялись.

— Я помню.

— Я тоже, — сказал Кулага. — Я это, Андрей Ильич, помню каждый день.

К Штофу — в лекарский покой, где тот, не сказав ни слова, достал мерную ленту и промерил его в четвёртый и последний раз, и записал в тетрадь четвёртый столбец, и захлопнул её так, будто ставил точку.

— Что там? — спросил Ремизов.

— То же, — сказал Штоф. — Вы, Андрей Ильич, за четыре года не постарели ни на день и не заболели ни разу, и я так и не понял почему, и уже не пойму.

Он положил руку на тетрадь.

— Я её оставлю в покое. Пусть лежит. Кто-нибудь через сто лет откроет и удивится.

— Штоф.

— Что?

— Спасибо за омутника, — сказал Ремизов.

Лекарь долго молчал.

— Это было четыре года назад, — сказал он.

— Вы тогда пришли ко мне в управу и сказали, что я единственный в этом городе, кто считает, — сказал Ремизов. — Это было первое, что мне тут сказали по-человечески.

К Сазонову — на нижнюю сторону, в участок, где квартальный сидел над книжечкой, третьей за четыре года.

— Я вам вот что скажу, — сказал Сазонов, проводив его до крыльца. — У меня в участке нынче двое молодых, и я их учу. И знаете, как я это делаю?

— Как?

— Я им читаю ваше наставление вслух, — сказал квартальный. — По разделу в неделю. Они смеются над третьим разделом, где про то, что всех надо выгнать с места происшествия.

— А потом?

— А потом перестают смеяться, — сказал Сазонов. — Обыкновенно на четвёртом деле.

К Милаве Ратмировне — в хранилище, где на шести столах писари четвёртый год восстанавливали опись.

— Двести двенадцать, — сказала она, не здороваясь.

— Что?

— Из шестисот с лишним недостающих единиц мы нашли двести двенадцать, — сказала Милава Ратмировна. — За четыре года. Ещё лет на восемь работы.

— Вы досидите?

— Досижу, — сказала она. — Мне сорок восемь.

Она отложила перо и в первый раз за всё знакомство посмотрела на него прямо и долго.

— Андрей Ильич. Я