"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Глава 46

За одиннадцать дней до отъезда Ремизову принесли дело, которого не было.

Его принесла женщина.

Она пришла в управу второго марта, в третьем часу, села на лавку у дверей и просидела там полтора часа, пока Гринька не заметил и не спросил.

— Мне бумагу, — сказала она.

— Какую бумагу?

— О смерти, — сказала женщина. — Муж помер. А лекарь говорит: подавайте паспорт, а паспорта нет.

Её звали Настасья Кузнецова, ей было тридцать восемь лет, и жила она на Ситной, в собственном домике в четыре окна.

Муж её, Роман Кузнецов, служил приказчиком при мучном складе, умер первого марта, пятидесяти четырёх лет, скоропостижно и, по заключению Штофа, от сердца.

Детей было двое: мальчик двенадцати лет и девочка семи.

— Паспорта нет? — переспросил Ремизов.

— Нет.

— Потерян?

— Не было, — сказала Настасья. — Ваше высокородие, я за него семь лет как вышла. Он мне тогда сказал: бумаг у меня нет, я издалека, и ежели тебе это в тягость — не иди. А я пошла.

— Венчались?

— Венчались в Заречье. Он сказал, что мещанин Кузнецов из Оверья, и там записали с его слов.

— Он работал.

— Он работал шесть лет на одном складе, — сказала она. — Его хозяин любил. Он и без бумаг брал, потому что честнее не бывает.

Она сказала это спокойно, как говорят люди, которые всё уже обдумали в дороге.

— Мне бы бумагу, — повторила она. — Мне без бумаги ни похоронить, ни дом на себя перевести. А у меня двое.

Ремизов поехал на Ситную сам, потому что до отъезда оставалось одиннадцать дней и потому что дел у него не было ни одного: он их все передал в феврале.

Дом был хороший — чистый, тёплый, с крашеным полом и с геранью.

Покойный лежал в передней комнате.

Ремизов постоял и посмотрел.

Человек как человек: пятидесяти четырёх лет, крепкий, с рабочими руками, с седой бородой, коротко стриженный.

— Гринька. Опиши.

— Так его ж не по делу.

— Опиши по делу, — сказал Ремизов. — Рост, приметы, руки, зубы. Как учили.

Помощник вздохнул и достал книжку.

Он работал двадцать минут и на пятнадцатой сказал:

— Ваше высокородие. У него мозоль.

— Где?

— На правой ладони. Кольцом у большого. — Гринька поднял голову. — Как у Прохора Меньшова.

— От чана?

— Нет, — сказал помощник. — Тут иначе, тут поперёк. Так натирает не вал, а перо.

— Приказчик, — сказал Кулага, выслушав. — Приказчики пишут целый день, у них у всех такая.

— Он шесть лет приказчик. Мозоль старая?

Гринька заглянул в книжку.

— Старая, — сказал он. — Заскорузлая. Такую лет за двадцать наживают.

Подьячий отложил трубку.

— Двадцать лет с пером, — сказал он. — А по бумаге ему шесть.

Первого марта у него умер человек без имени, и Ремизов взялся за это по привычке, а на второй день перестал понимать, что делает.

Он объехал мучной склад. Хозяин, купец Ознобишин, говорил о покойном тепло и подробно.

— Роман Кузьмич? Шесть лет у меня. Пришёл в марте, зимой, без места и без бумаг. Я его взял в сторожа, а через полгода посадил на книги.

— Отчего?

— Оттого, что он у меня в первую же неделю нашёл ошибку в приходной за три года, — сказал Ознобишин. — Я его спрашиваю: ты грамотный? А он: немного.

— Немного.

— Немного, — сказал купец. — Ваше высокородие, он у меня шесть лет вёл книги, и книги были лучше, чем при прежнем приказчике, который в гимназии учился. Он с цифрой обращался, как я с мукой.

— Он рассказывал о себе?

— Никогда, — сказал Ознобишин. — За шесть лет ни слова. Я его один раз спросил, откуда он, а он сказал: издалека. Я больше не спрашивал: у меня половина людей издалека.

Наместник о деле узнал на второй день и первым делом сказал:

— У вас девять дней.

— Знаю.

— Я не о том. — Тучков-Заречный отодвинул бумаги. — Андрей Ильич, я вас четыре года не просил ни о чём личном. Прошу теперь.

— Слушаю.

— Не начинайте.

Ремизов молчал.

— Вы уедете тринадцатого, — сказал наместник. — Вы уедете совсем, и я вас больше не увижу, и я, признаться, до сих пор не могу этого выговорить вслух без усилия. И вы за девять дней поднимете могилу шестилетней давности, разворотите две семьи и оставите Осташеву дело, которое он не потянет.

— Он потянет.

— Ему двадцать четыре года.

— Мне было двадцать четыре, — сказал Ремизов, — когда я первый раз вёл дознание по убийству. Я его провалил.

Наместник поднял бровь.

— И?

— И оттого через двенадцать лет не провалил другое, — сказал Ремизов.

Тучков-Заречный долго на него смотрел.

— Вы понимаете, что вы не о деле говорите, — сказал он наконец.

— Я о деле.

— Вы о том, что вам надо оставить после себя что-нибудь незаконченное, — сказал наместник. — Чтоб оно тут стояло и вас держало. Я это, между прочим, вижу второй раз в жизни: так делают перед смертью и перед отъездом.

Ремизов не ответил.

— Ну, начинайте, — сказал Тучков-Заречный. — Разрешение на вскрытие могилы я вам подпишу сегодня.

Кулага увидел его на третий день.

Он приехал на Ситную не по делу, а потому, что Ремизов попросил посмотреть — по старой привычке брать подьячего туда, где надо узнать здешнего.

Он вошёл в переднюю комнату, снял шапку и остановился на пороге.

Он стоял довольно долго.

— Тихомир Спиридонович.

Кулага не ответил.

Он подошёл ближе, наклонился, посмотрел, потом выпрямился и надел шапку обратно, что при покойнике не делают.

— Пойдёмте на воздух, — сказал он.

Во дворе он постоял у поленницы, глядя в сторону.

— Я его знаю, — сказал он.

— Кто он?

— Родион Кузьмич Ветлугин, — сказал Кулага. — Купец второй гильдии. Лесом торговал и мукой.

— Вы уверены?

— Я его двадцать лет видел в управе, — сказал подьячий. — Он по тяжбам ходил. У него нижняя губа с рубцом — вот, извольте, я вам и не показывал, а вы сами гляньте.

Он повернулся.

— Только он, Андрей Ильич,