Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

зачарованным одновременно. Как рыбешка, разглядевшая в кромешной темноте гипнотизирующий и манящий огонек, раскачивающийся на лбу острозубого удильщика[4], - Что ниже четырехсот футов, Габбс?

- Там последний рубеж перед смертью, - Габерон сплюнул на палубу, - Рубеж, за которым тебе отказывает не только тело, но и рассудок. На четырех сотнях все шестеренки в твоей голове уже работают вразнос. Тут, опять же, у каждого свое. Кого-то настигает такой приступ паники, что он готов голову о переборку размозжить. Кто-то впадает в транс, да такой, что можно на части пилить тупой пилой – не заметит. Кто-то воображает себя рыбой и пытается летать. Говорят, это все защитная реакция. Отчаянная попытка разума сохранить себя от излучения Марева. Иногда, кстати, самоубийственная. Про адмирала Кубека слышать приходилось?

Тренч покачал головой.

Габерон вздохнул. Он чувствовал, как внутренности медленно наливаются огнем, верный знак того, что скоро он с головой окунется в «жаровню». В такие моменты лучше сидеть тихо и неподвижно, всякое лишнее усилие приносит лишь дополнительные мучения. С другой стороны, болтовня немного поможет Тренчу. В нарушаемой лишь гулкими шагами голема тишине немудрено утратить душевный контроль задолго до того, как «Барракуда» погрузится ниже критической отметки.

- Был такой адмирал в каледонийском флоте – Кубек. И как-то раз, во время рутинного облета новенького фрегата, умудрился сорваться в штопор. Кажется, у них были какие-то проблемы с рулями высоты. Ухнули вниз, как камень в лужу, даже аварийный вымпел выкинуть не успели. Связь, понятно, оборвалась, какая там, на сверхнизких, к чертям, связь… Вся королевская рать высыпала их спасать. Шутка ли, адмирал, и не из последних… Завели буксиры с какими-то сверхдлинными тросами, тралили как могли, и таки чудом вытащили. Корабельный гомункул, разумеется, этого путешествия не пережил, как и половина команды, так что вахтенный журнал канул в Марево в прямом смысле слова. Но, говорят, судя по длине веревок, фрегат проторчал несколько часов на высоте около трехсот пятидесяти. Тяжелый корпус, много железа… Но хуже всего было когда его все-таки подняли.

Габерон на несколько секунд смолк, ожидая, что Тренч поторопит его, но тот молчал, лишь блестели в темноте нижней палубы его внимательные глаза.

- Адмирал пережил две дюжины воздушных битв, но погружения в Марево его рассудок не вынес. Сразу этого не заметили, списали на шок. Но затем он потихоньку принялся чудачить. Стал пить чернила с лимонным соком вместо вина. Спал в вертикальном положении, закутавшись в гардины. Приняв под командование новый фрегат, вместо капитанской каюты облюбовал себе камбузный чулан для сыра. И знатно огорошил своих канониров, приказав засыпать в пушки мел вместо пороха. Правда, карьера его после этого долго не продлилась. Обнаружив в нейтральном воздушном пространстве шхуну, груженную трюфелями, адмирал Кубек отчего-то впал в ярость и приказал открыть по ней огонь из всех стволов, после чего отправил домой в Каледонию тревожную депешу, от которой все тамошние пэры лишились дара речи. Он сообщал, что начал великую войну с трюфелями и поклялся вести ее до победного конца, пока весь мир не будет освобожден из-под власти трюфелей. Корабль с трудом вернули в родную гавань, а беспокойного адмирала его величество Горольдт Третий по прозвищу Каледонийский Гунч своим указом без лишнего шума отправили в отставку. Как тебе?

Тренч молчал. То ли был слишком впечатлен рассказом, то ли его подавляли ухающие шаги голема, который расхаживал по мидль-деку над их головами. Габерон мог его понять, его самого этот звук буквально сводил с ума. Куда хуже, чем равномерный бой часов под ухом.

Сколько часов осталось у них в запасе до того, как Марево высосет их досуха? Габерон сжал в кармане часы, но открывать не стал. Часы остались единственной вещью из всего окружающего, которой можно было верить. Они все глубже погружаются в Марево, это значит, что скоро начнут лгать мысли, чувства и воспоминания. И единственным прибором на борту, не подверженным влиянию алого яда, останется хронометр. Цифры никогда не врут, это подтвердит любой канонир. Они скажут правду даже тогда, когда это откажется сделать любимая женщина рядом с тобой или верный товарищ. Габерон привык верить цифрам.

Приоткрыв крышку часов, он тайком от Тренча нащупал пальцем стрелки. Двадцать минут одиннадцатого. Это значит… значит… Цифры, прежде послушные, как шеренги выстроившихся на баке матросов, стали сбиваться в кучу, выпадать и совершать совершенно неожиданные маневры. Габерону пришлось сосредоточиться и сделать несколько глубоких, наполненных вонью Марева и рыбьей чешуи, вдохов, чтобы вновь обрести над ними власть. Делим… Однако же.

- Мы теряем примерно полтора фута каждую минуту, - сообщил он в пустоту, не видя Тренча, - Значит, сейчас… Да, верно. Шестьсот тридцать семь футов.

Тренч, обнаружившийся совсем недалеко, посмотрел на него ничего не понимающим взглядом.

- Что это значит?

- Это значит, что от смерти нас отделяет еще триста тридцать семь футов, - Габерон спрятал часы, - Четыреста три минуты. Шесть с лишним часов. Будь здесь хоть один иллюминатор, мы бы смогли увидеть рассвет. Впрочем, какой рассвет на такой высоте… Солнечные лучи сюда почти не проникают.

- Габбс.

- А?

- Если мы… одновременно… Ну, вместе… Как думаешь?

Ему не потребовалось уточнять, что Тренч имеет в виду – он уже думал об этом получасом ранее.

- Нет, - Габерон мотнул головой, - Разорвет обоих. Ты видел его в деле. В общем, лучше не думай об этом. И вообще ни о чем не думай. Мысли сейчас только вредят. Не помнишь, давно мы были на связи с Ринриеттой?

Тренч потер виски.

- Недавно… Или нет, давно. Не помню.

Габерон напряг собственную память, но та работала со скрипом, как механизм, чувствительные шестерни которого засыпало трухой. Потребовалось значительное усилие, чтоб вспомнить – он говорил с капитанессой немногим меньше часа назад. О Роза, жарко… Тело горит, как у тифозного больного, кажется, вот-вот и начнет плавится бронированное днище под ним…

- Надо… связаться с ней, - Габерон облизнул губы, но от этого стало только хуже, - Узнать, как она.

- Зачем? – безразлично спросил Тренч, - Она двумя палубами выше. Ей сейчас легче.

- Дурак ты, - без всякого выражения сказал Габерон, - Она одна. Это значит, ей тысячекратно хуже. Гомункул!

Он ожидал, что безжизненный дух «Барракуды» отзовется не сразу. Но голос гомункула прокатился по нижней палубе почти мгновенно:

- Гггг-говорит торт сто пятнадцать! Докладываю… закладываю… выкладываю… Выкладываю постановку! Заста… Поста…