МУР 1951 - Сим Симович

Ее фуэте были безупречны: тридцать два вихревых оборота на кончике одного пуанта, выполненные с той дьявольской, сверкающей точностью и горделивым торжеством, от которых седые балетоманы в первом ряду вскочили со своих мест, позабыв об этикете.

Финальные аккорды трагедии растворились под сводами зала в звенящей, секундной тишине.

А затем Большой театр взорвался.

Это не были дежурные аплодисменты вежливой публики — стены старого здания дрогнули от такого сокрушительного, ревущего шквала восторга, какого не слышали со времен парада сорок пятого года. Зал поднялся на ноги единой стеной, крики «Браво, Лаврова!» заглушали оркестр, ложи ярусов дрожали от рукоплесканий, а на край сцены полетели первые букеты пунцовых роз и тепличных гвоздик от министерских представителей.

Майя стояла у самой рампы, тяжело дыша, прижав тонкие ладони к груди. Она кланялась глубоко, искренне, с тем светлым, неподдельным смущением истинного таланта, перед которым меркнут любые награды. Слезы счастья блестели на ее щеках, отражая слепящий свет софитов, а темные глаза жадно, напряженно скользили по лицам первых рядов партера.

Платонов поднялся из своего кресла.

Опер не стал толкаться среди толпы чиновников у парадного прохода. Он подошел к самому левому краю оркестровой ямы, где бархатный барьер отделял музыкантов от деревянного настила сцены, и осторожно снял плотную серую обертку.

В полумраке театральной рампы вспыхнул ослепительно белый, покрытый капельками талой воды сноп свежей сирени.

Майя заметила это движение мгновенно. Ее взгляд замер на серых глазах старлея, на его спокойном, чуть усталом лице, тронутом едва заметной, теплой улыбкой. Губы девушки дрогнули, она сделала два быстрых, легких шага к самому краю подмостков, опустилась на одно колено и протянула тонкие руки навстречу прохладным весенним ветвям.

Когда ее пальцы коснулись стеблей, аромат сирени на секунду заглушил тяжелый театральный нафталин.

Майя уткнулась лицом в белые лепестки, подняла на Алексея сияющие, полные невыразимой благодарности глаза и тихо, одними губами, сквозь несмолкаемый грохот аплодисментов произнесла:

— Вы пришли… Спасибо вам, Алеша.

Сыщик лишь слегка склонил голову, приложив руку к сердцу, и отступил в полумрак кулис, растворяясь среди восторженной толпы рукоплещущей столицы.

Глава 32

За кулисами Большого театра пахло совсем иначе, чем в парадном партере. Сюда не долетал сладковатый дух французской пудры из министерских лож; здесь пахло истолченной в порошок канифолью, сыроватым холстом тяжелых декораций, маслянистым театральным гримом, крепким чаем и старым полированным дубом балетных станков.

В узких сводчатых коридорах, помнивших еще шаляпинские шаги, царила деловая, на первый взгляд хаотичная суета. Мимо Платонова, едва не задевая его полы пальто, пролетали костюмерши с охапками парчи и тюля, рабочие сцены с грохотом перекатывали фанерные щиты с нарисованными лебедиными заводями, а скрипачи в расстегнутых фраках торопливо курили в форточку у черного выхода, стряхивая пепел в жестяные банки из-под монпансье.

Алексея перехватила пожилая женщина в строгом черном платье с приколотыми к груди портновскими булавками. Окинув серый бобрик сыщика быстрым, наметанным взглядом, она молча кивнула в сторону бокового коридора:

— Вы к Лавровой? Проходите в малый артистический буфет, молодой человек. Она там, от дирекции и поклонников спряталась. Только не засиживайтесь, девочке еще грим смывать и ноги бинтовать.

Малый буфет для солистов труппы оказался крошечной комнатой с низким лепным сводом и тяжелым круглым столом под зеленой суконной скатертью. На белом мраморном подоконнике среди пустых чайных чашек и раскрытых партитур в высоком хрустальном кувшине с водой стоял его сноп белой сирени. Веточки расправились в тепле, и комната была наполнена их чистым, чуть терпким весенним духом.

Майя сидела в глубоком кожаном кресле у остывающего самовара. Поверх сценической белой пачки Одетты была накинута толстая пуховая шаль крупной вязки, укутывавшая узкие плечи до самого подбородка. На ногах вместо шелковых пуантов уже были надеты мягкие войлочные туфли, а на коленях лежали эластичные шерстяные повязки для согревания связок. Грим она смыть еще не успела: густые стрелки у глаз делали ее взгляд огромным, мерцающим в полумраке, но щеки горели живым, неподдельным жаром победителя.

Увидев на пороге Платонова, балерина шевельнулась, собираясь подняться, но Алексей предостерегающе поднял ладонь:

— Сидите, Майя Алексеевна. Никаких поклонов, вам сегодня кланялась вся Москва.

Она с облегчением откинулась на спинку кресла и улыбнулась — устало, светло и так обезоруживающе просто, как улыбаются только близким людям, с которыми не нужно держать осанку примы:

— Ноги гудят так, будто я пешком отсюда до Серпухова добежала. Садитесь к столу, Алеша. Там в графине вишневая наливка, буфетчик дядя Семен специально для солистов держит. Нальете нам по капле? В горле пересохло, а чайник остыл еще в начале четвертого действия.

Платонов скинул пальто на свободный стул, подошел к буфетной стойке и наполнил два тонких хрустальных лафитника густой, рубиновой ягодой.

Один он бережно подал девушке, второй оставил перед собой. Майя сделала крошечный глоток, прикрыла глаза, наслаждаясь теплом, и повернула лицо к подоконнику, где белели влажные лепестки сирени:

— За цветы… отдельное вам спасибо. Все принесли казенные розы из цековского гаража, а вы принесли майский воздух. Я когда их увидела у рампы… у меня внутри всё перевернулось. Подумала: значит, не приснился мне тот ноябрьский Нескучный сад. Не приснились ваши стихи под ротондой.

— Разве такие ночи могут присниться? — Алексей улыбнулся краешком губ, вертя натертую ножку рюмки в пальцах. — Вы сегодня творили чудеса, Майя. Я в партере сидел рядом с седыми академиками — они дышать боялись на ваших тридцати двух фуэте. Будто не балет смотрели, а полет ласточки над пропастью.

— Это вы меня на сцену вернули, Платонов, — голос балерины стал тише, в нем зазвучали глубокие, сдержанные ноты. Она посмотрела на свои тонкие пальцы с чуть подрагивающими сухожилиями. — Если бы не вы… если бы вы не пришли в ту снегиревскую тьму, не вытащили меня на свет и не заставили поверить, что человек сильнее любого мясника… я бы сейчас либо в сырой земле лежала, либо по углам от шорохов вздрагивала. Каждый мой шаг сегодня, каждый взмах руки — это вам поклон. За жизнь мою.

Алексей покачал головой, мягко, но твердо отводя ее слова:

— Вы сами себя вернули. Я лишь дверь в подвал вышиб, а поднимались по лестнице вы своими ногами. У вас стальной характер, Майя. Другая бы сломалась и в провинцию сбежала, а вы вышли и доказали, что искусство сильнее подлости.

Они замолчали.

В буфете тикали старинные настенные часы в ореховом корпусе, отмеряя секунды размеренным деревянным стуком. За стеной приглушенно доносились