МУР 1951 - Сим Симович

судорожно хрипел разбитой грудью, волоча по мерзлому насту ноги в распоротых валенках. На чугунной скобе, к которой Платонов намертво прихватил бандита, остался висеть клочок окровавленной овчины.

Крид подошел к пленному вплотную, навис над ним тяжелой седой скалой, заслоняя тусклое зимнее солнце, и медленно, с тягучим хрустом провернул в замке цейсовских наручников латунный ключик. Освобожденную руку рецидивиста тут же заломили за спину двое дзержинцев, защелкнув на запястьях уже казенные стальные браслеты.

— В спецмашину его, — негромко, без тени торжества скомандовал майор, глядя в мутные, остекленевшие зрачки Сабира. — В Лефортово, в шестой подвальный бокс. Караул выставить круглосуточный, кормить только из казенной ложки, застегнуть на глухую «растяжку». Если эта падаль до допроса умудрится язык прикусить или об стену расшибиться — весь конвой под трибунал пойдет. Выполнять.

Солдаты поволокли обмякшего рецидивиста через заснеженный пролом забора к урчащему на холостых оборотах крытому фургону.

В этот момент со стороны Гусятникова переулка, взметая колесами фонтаны серой снежной каши, к строительной площадке подкатила длинная черная министерская машина. Из передней дверцы, путаясь в полах каракулевого пальто, торопливо выскочил полковник Дронов. Замначальника МУРа был без перчаток, лицо его лоснилось от липкого нервного пота, а в глазах метался заполошный, суетливый огонек чиновника, опоздавшего к раздаче главных пряников:

— Крид! Виктор Иванович! — еще на бегу, срываясь на визгливый фальцет, заголосил полковник. — Взяли⁈ Живьем⁈ Мне сейчас сам Мальцев по селектору звонил, на Старой площади товарищи из секретариата у телефонов сидят! Доложите обстановку! Почему не дождались подкрепления с Петровки⁈ Это же нарушение всех служебных инструкций!

Майор медленно повернулся к начальству, окинул Дронова таким ледяным, пронизывающим взглядом, что тот мгновенно запнулся, едва не поскользнувшись на обледенелой колее:

— Банда ликвидирована, товарищ полковник. Семь трупов в Кунцево, двое взяты на чердаках, главарь отправлен в следственный изолятор госбезопасности. Капитан Громов жив. Старший лейтенант Платонов выполнил боевую задачу лично.

Крид на секунду задержал взгляд на холеной физиономии зама, и в голосе великана звякнула тяжелая броневая сталь:

— А насчет инструкций… Можете прямо сейчас сесть в свой теплый «ЗИС» и настрочить на нас рапорт в комиссию партийного контроля. Только боюсь, товарищ Дронов, на Старой площади вас сегодня слушать не станут. Там больше интересуются, почему в вашем окружении до сих пор водились ротозеи, проморгавшие лагерный эшелон под Люберцами.

Дронов поперхнулся воздухом, судорожно втянул голову в бобровый воротник и торопливо отступил назад, пряча побелевшие пальцы в карманы:

— Я… я лишь забочусь о чистоте протокола, Виктор Иванович. Разумеется, героизм сотрудников будет отмечен… Я лично внесу Платонова в списки к правительственным наградам…

— Не утруждайтесь, полковник, — отрезал майор, поворачиваясь к нему широкой спиной. — Мы сами списки составим. Без писарских поправок.

Вера тем временем бережно, сантиметр за сантиметром, отряхивала снег с тяжелого сукна москвички Платонова. Ее руки в тонких шерстяных перчатках все еще мелко, предательски подрагивали, но щеки девушки уже заливал густой, яркий румянец — не столько от морозного ветра, сколько от схлынувшего смертного ужаса.

Она осторожно, боясь причинить боль, тронула забинтованное левое плечо Алексея:

— Ничего не сломал при падении? В глазах не двоится? Алеша, шесть этажей… Ты понимаешь, что вы сотворили⁈ Это же безумие, чистое безумие!

— Снег на Чистых прудах глубокий, Вера Николаевна, — чуть хрипло, но с теплой насмешливой искрой в глазах улыбнулся Платонов, разминая пальцы правой руки. Голова после удара гудела, будто внутри били в набатный колокол, а во рту стоял солоноватый привкус пыли и пороха, но кости были целы. — Дворники у нас на совесть работают, нагребли сугроб в три аршина. Считай, на пуховую перину приземлились.

— Шутник… — выдохнула девушка, и в голосе ее сквозь напускную строгость прорвалась такая пронзительная, бабья нежность, что Платонов невольно перехватил ее руку, согревая озябшие пальцы в своей широкой ладони. — Вечно ты хорохоришься. А если бы бревно снизу торчало? Что бы я… что бы отдел без тебя делал?

— Не каркай под руку, гражданка следователь, — Платонов бережно сжал ее пальцы. — Главное — Костя жив. Надо в Малый Казенный ехать, пока он там с дядей Мишей на пару всю мою заначку махорки не извели.

Крид подошел к ним, окинул обоих быстрым, понимающим взглядом из-под седых бровей и достал из кармана связку ключей от казенной «победы»:

— Держи, Платонов. Машину во дворе бросите, шоферу я отбой дал. На Петровку сегодня не ногой. Мальцеву я сам доложу, бумага от прокуратуры подождет до завтрашнего утра. Шестакова, проследи, чтоб этот герой в постель лег, а не за кисти свои хватался. Завтра в девять ноль-ноль жду обоих на разводе. С чистыми воротничками.

Через двадцать минут темно-синяя «победа» уже петляла по тихим, занесенным белой крупой переулкам Басманного района.

Москва постепенно возвращалась в свое привычное, размеренное русло. На перекрестках еще стояли усиленные патрули внутренних войск в нагольных полушубках, проверяя документы у редких грузовиков, но та гнетущая, удушливая тревога, что висела над городом с ночи, начала рассеиваться.

Двор в Малом Казенном встретил их сонной, мирной тишиной. Снег здесь был аккуратно расчищен широкими дорожками, над высокой кирпичной трубой поднимался тонкий сизый дымок с запахом березовых поленьев, а у крыльца сидел пушистый трехцветный кот, деловито умывавший лапой заснеженную морду.

Условный стук в дверь каморки — три коротких, два тяжелых.

Тяжелый кованый засов заскрежетал моментально. Створка приоткрылась на цепочку, из щели хищно блеснуло вороненое жало охотничьей двустволки шестнадцатого калибра, а следом показался седой, прокуренный ус дяди Миши. Разглядев на пороге Платонова и Веру, старый солдат с облегчением опустил ружье, истово перекрестившись свободной рукой:

— Слава те, Господи… Живые! А на Сретенке-то, на Сретенке что творилось, Алексей Григорьич! Земля гудела, сирены выли, думал — война опять началась!

— Кончилась война, дядя Миша, — Платонов перешагнул порог, придерживая Веру под локоть. — Как там наш раненый?

— Спит сокол, — зашептал старик, запирая дверь на оба оборота. — Час назад жар спал, попил брусничного взвару, что Паша наварила, да и затих. Дышит ровно, как дитя малое.

В комнате стояло густое, ласковое тепло. Старая голландка, протопленная березовыми чурками, гудела ровным баском, бросая через открытую дверцу топки теплые янтарные отсветы на дощатый крашеный пол. В воздухе пахло сушеной малиной, камфарой, топленым молоком и свежеиспеченным ржаным хлебом, каравай которого лежал на круглом столе под чистым вафельным рушником.

На широкой железной койке, укутанный до самого подбородка солдатским одеялом поверх чистой