МУР 1951 - Сим Симович

Сыщик метнулся вправо, кувырком через обледенелый парапет, и в то же мгновение из-за его спины сухо и хлестко щелкнул выстрел «Вальтера».

Вера Шестакова, встав на колено на краю слухового окна, держала пистолет обеими руками точно так, как Алексей учил ее в подвале Петровки. Никакой паники, никакого страха — лишь холодный прищур и плавный спуск.

Пуля калибра 7,65 вошла подручному Татарина точно в правое плечо. Бандит вскрикнул, выронил винтовку — трехлинейка со скрежетом покатилась по кровельному железу и с глухим звоном ухнула с карниза вниз, в сугробы бульвара. Раненый зажал плечо и кулем осел в водосточный желоб.

— Назад, Вера! — крикнул Платонов, поднимаясь во весь рост на обледенелом скате.

Татарин вскинул ТТ, нажал на спуск — сухой, звонкий металлический щелчок осечки разорвал вой ветра. Патрон перекосило в патроннике от застывшей на морозе смазки.

С диким матерным рыком главарь беглых швырнул бесполезный пистолет прямо в лицо Алексею и выхватил из-за пояса длинный, хищно сверкнувший нож — кованую лагерную пику из граненого напильника с наборной рукоятью из цветного плексигласа.

— Живым не дамся, мент! С собой заберу!

Рецидивист бросился вперед, не обращая внимания на ледяную скользь под подошвами, двигаясь низко, пружинисто, выставив лезвие острием вверх по-волчьи, для вспарывающего удара в живот.

Дистанция сократилась до двух метров на самом краю покатого карниза, за которым зияла тридцатиметровая пропасть Чистопрудного бульвара.

Ветер рвал полы пальто Платонова. В голове старлея не осталось лишних мыслей — включился тот самый холодный, расчетливый инстинкт рукопашного боя, вбитый годами армейской контрразведки.

Опер не стал отступать на скользкой жести.

В момент, когда Татарин сделал решающий выпад, выбрасывая тяжелое граненое острие снизу в печень, Алексей резко сместил корпус вправо, повторяя связку, которую отрабатывал в тире. Левым предплечьем — превозмогая вспыхнувшую огнем боль в ране — он жестко сбил руку бандита с клинком наружу, а правой ладонью наотмашь, с разворота всей массы тела, впечатал основание кисти прямо в челюсть уголовника.

Хрустнула кость.

Татарин захлебнулся собственной кровью, нож выскользнул из его разжавшихся пальцев и со звоном исчез в бездне, но бандит не упал. Потеряв равновесие, главарь мертвой хваткой вцепился обеими руками в лацканы москвички Платонова, увлекая сыщика за собой на скользкий, покатый край карниза.

Они покатились по обледенелому железу в сцепке, крутясь и ломая хрупкий ледяной наст.

Карниз кончился внезапно.

Опоры под ногами не стало — лишь серое, бешено вращающееся небо, мелькнувшая на мгновение заснеженная верхушка фонарного столба и страшное, леденящее чувство невесомости.

— Алеша! — донесся сверху отчаянный, полный смертного ужаса девичий крик Веры, утонувший в свисте ветра.

Они падали не на каменную брусчатку тротуара.

Судьба, хранившая Платонова во всех его жизнях, сработала и на этот раз: аккурат под карнизом углового корпуса шли ремонтные фасадные работы треста очистки. Вдоль стены высился циклопический, в три человеческих роста снежный завал, сброшенный дворниками за трое суток метели в деревянный строительный короб для вывоза на свалку.

Удар был страшным, глухим, выбившим из легких весь воздух до последней капли.

Тонны мягкого, сыпучего снега поглотили оба тела, взметнув в воздух ослепительный белый гейзер. Падение с высоты шестого этажа в рыхлую снежную подушку спасло обоим жизни, но инерция была такова, что Платонов пробил наст до самого дощатого дна короба, на миг потеряв сознание от сокрушительного сотрясения.

Первым в себя пришел Татарин.

Рецидивист, сплевывая снег и кровь из разбитого рта, попытался выкарабкаться из завала, озираясь безумными, налитыми кровью глазами. Но едва его пальцы коснулись края деревянного борта, из снежного месива вынырнула широкая, мозолистая рука Платонова.

Алексей, задыхаясь, вслепую нащупал ворот полушубка бандита, дернул его на себя, вдавливая лопатками обратно в снег, и навалился сверху всем весом своего тела.

В правой руке опера тускло блеснула тяжелая вороненая сталь.

Трофейные немецкие наручники цейсовского образца с сухим, безжалостным щелчком храповика захлопнулись на правом запястье Татарина. Второй браслет Платонов с силой защелкнул на толстой чугунной скобе строительного короба, намертво приковав главаря к тяжелому бревенчатому основанию.

— Всё, Сабир, — прохрипел Платонов, утирая окровавленный лоб рукавом. Дыхание сыщика вырывалось белыми клубами, раненое плечо горело огнем, но в голосе звенела окончательная, непобедимая победа: — Кончилась твоя Печора. Приехали на Чистые пруды.

Татарин бессильно дернул скованной рукой. Железо впилось в кожу до кости, пальцы рецидивиста бессильно разжались, выронив комья мерзлого снега.

Взгляд главаря беглых, еще минуту назад дикий и беспощадный, потух, остекленел, наполнившись той страшной, безнадежной пустотой, которая приходит к хищнику, понявшему, что железный капкан захлопнулся навсегда:

— Ну и волк ты… старлей… Чистый зверь… Откуда ж ты… на мою шею взялся…

Со стороны бульвара уже неслись надсадные милицейские свистки, ревели моторы броневиков, трещали раскатанные пожарные шланги.

Через пролом в строительном заборе во двор с автоматами наперевес вломились дзержинцы во главе с Кридом. Майор на бегу расстегивал кобуру «Маузера», лицо великана было серым от ярости, но, увидев прикованного к бревну живого Татарина и сидящего рядом в сугробе Платонова, Крид резко затормозил, и тяжелая, победная усмешка тронула его обветренные губы.

Следом за солдатами, не разбирая дороги, путаясь в полах своего форменного пальто и роняя шапку в сугроб, в пролом вбежала Вера.

Она не смотрела на поверженного главаря, не замечала застывших автоматчиков. Девушка упала на колени прямо в мокрый снег перед Платоновым, схватила его лицо своими холодными, дрожащими ладонями, заглядывая в серые глаза с такой немой, отчаянной и счастливой нежностью, что у бывалых солдат дивизии перехватило дыхание.

— Живой… Алеша, живой… — шептала она, и по ее щекам сквозь сажу катились чистые, крупные слезы. — Господи, я думала… ты разбился…

Платонов медленно, с трудом улыбнулся, накрывая ее ледяные пальцы своей ладонью:

— Я же обещал, Вера Николаевна. Старшие лейтенанты с Чистых прудов так просто не падают. У нас служба крепкая. На века сшитая.

Крид подошел вплотную, навис надо всем двором седой гранитной скалой и тяжело опустил ладонь на плечо старлея:

— Молодец, Платонов. Замкнул кольцо. Теперь Москва может спать спокойно.

Над Чистыми прудами медленно унималась вьюга.

Сквозь разорванные края низких туч пробился первый робкий луч бледного зимнего солнца, озарив золотом заснеженные купола московских церквей, строгие фасады старых домов и лица людей, отстоявших покой великого города в самой страшной его невидимой войне.

Автоматчики комендантского взвода вытаскивали обездвиженного Татарина из строительного короба вчетвером.

Главарь беглых больше не рычал и не скалился по-волчьи — лишь