МУР 1951 - Сим Симович

Оцепление вокруг пожарища держали уже не простые постовые.

Вдоль переулка плотной стеной стояли бойцы отдельной мотострелковой дивизии особого назначения имени Дзержинского — рослые, плечистые парни в новеньких полушубках, серых каракулевых папахах с синими донцами и с автоматическими винтовками Симонова наперевес. За их спинами мерно рокотал тяжелый трехосный бронеавтомобиль БА-64 с развернутой в сторону дворов пулеметной башенкой.

Возле штабного фургона комендатуры стоял Крид. Майор был без шапки, накинув шинель на могучие плечи, и слушал сбивчивый доклад перепуганного начальника районного отдела. Рядом с командирами, кутаясь в темно-синее форменное пальто с поднятым воротником, стояла Вера Шестакова. Лицо девушки казалось выточенным из гипса, пальцы в шерстяных перчатках сжимали полевую планшетку, а взгляд неотрывно следил за пылающими окнами второго этажа, где трещали деревянные перекрытия архива.

— Платонов! — Крид обернулся первым, безошибочно выхватив шагающего сквозь солдатскую цепь старлея. В светлых глазах великана полыхнула тяжелая, смертоносная искра. — Живой, черт… Где Громов?

— В надежном месте, товарищ майор, — негромко, но твердо ответил Алексей, подходя к группе. — Раны обработаны, антибиотик вколот, криз миновал. Жить будет наш капитан.

Вера при этих словах шумно, с прерывистым вздохом перевела дух; плечи ее опустились, а в темных глазах на мгновение мелькнула такая теплая, благодарная глубина, что Платонов невольно задержал на ней взгляд.

— Мальцев только что из Кремля вернулся, — Крид мотнул головой в сторону броневика, и голос начальника убойного отдела прогремел подобно раскату грома над затихающей улицей. — Сабир перешел черту, старлей. Поджог отделения среди бела дня, убийство караула при исполнении — это уже не бандитизм. Это открытый контрреволюционный мятеж. Дивизия Дзержинского поднята по боевой тревоге в полном составе. Сретенский, Басманный и Красносельский районы блокированы наглухо. На каждом перекрестке — посты с пулеметами, проверка документов у каждого встречного, всех без прописки гребут до выяснения.

— Куда они ушли, Виктор Иванович? — Алексей повернулся к пожарищу. — Отделение подожгли пятнадцать минут назад. Сквозь кольцо на Садовом они бы пробиться не успели, там заставы с бронетехникой встали еще в полдень.

— Сюда они пошли, — подала голос Вера, раскрывая планшетку с планом застройки квартала. — Двор проходной, через арку дома номер шесть выходит прямо в Гусятников переулок к Чистым прудам. Пожарный расчет доложил: двое в черных полупальто с узлами перемахнули через забор артели инвалидов и ушли к прудам. Один из них хромает, второй рослый, широкоплечий, в надвинутом на глаза треухе.

— Сабир и его последний стрелок, — Платонов прищурился, глядя на темные силуэты доходных домов, поднимавшихся за линией бульвара.

Шестиэтажные дореволюционные громады с тяжелыми карнизами, лепными эркерами и сложной системой чердачных переходов стояли вплотную друг к другу, образуя неприступный каменный монолит.

— Они не станут прорываться через кордоны на мостовых, — быстро произнес опер, восстанавливая в памяти топографию района. — Татарин в тридцатые годы грабил ювелирные лавки на Мясницкой. Он знает эти чердаки как свои пять пальцев. Там под кровлей единая система слуховых окон и пожарных лестниц тянется от Покровских ворот до самого Кировского проезда! Если он уйдет по верхам — растворится в коммуналках у Мясницкой, ищи свищи потом в полуторамиллионном муравейнике!

— Дзержинцы дворы перекрывают, — Крид рванул из деревянной кобуры тяжелый «Маузер», взводя курок с сухим, лязгающим щелчком. — Платонов, бери Шестакову и взвод автоматчиков, заходи с Гусятникова. Я перекрою фасад по бульвару. Живым Сабира не выпускать. Этот волк должен сдохнуть здесь.

Они рванули через сквозной ледяной проезд доходного дома страхового общества «Россия».

Снег под ногами сыщиков взлетал веерами; за ними, громыхая подкованными сапогами по мерзлому булыжнику, бежали четверо бойцов внутренних войск с автоматами ППШ наперевес.

Во дворе старого шестиэтажного дома с угловой башней было пусто и жутко. Жильцы попрятались по квартирам, задернув шторы; лишь старый дворник в брезентовом фартуке, прижавшись спиной к дровяному сараю, ошалело тыкал варежкой вверх, в сторону обледенелой пожарной лестницы:

— Тудыть они полезли, служивые! Чердачную решетку ломом свернули и на крышу подались! У одного винтовка под полой, пальнул в воздух, велел не соваться!

— Бойцы, оцепить все выходы из подъездов! — на ходу бросил Платонов сержанту оцепления. — На крышу не лезть, там чистое кровельное железо, срежут на выходе из люка! Вера, держись позади меня, ствол на боевой взвод!

Они взлетели по крутым каменным ступеням черного хода на последний этаж.

В нос ударил промозглый сквозняк: железная решетка, запиравшая выход на чердак, была вывернута с корнем, висела на одной петле, а на деревянных ступеньках трапа темнели свежие комья налипшего уличного снега и капли машинного масла.

Платонов первым выскользнул в полумрак огромного чердачного пространства.

Здесь пахло вековой пылью, сухой дранкой и птичьим пометом. Меж толстых стропильных балок гудел морозный ветер, врывавшийся сквозь распахнутое слуховое окно. На полу под окном валялся брошенный брезентовый сидор: внутри тускло поблескивали пачки патронов калибра 7,62 и две пустые винтовочные обоймы.

Алексей осторожно выглянул в проем слухового окна.

Крыша доходного дома представляла собой гигантский, покатый скат из оцинкованного железа, круто обрывавшийся вниз, в бездну заснеженного бульвара с высоты добрых тридцати метров.

Снег, засыпавший скаты с утра, был сдут сильным порывом ветра, оставив лишь тонкую, предательскую корку прозрачной наледи. В двадцати шагах впереди, у массивной кирпичной вентиляционной трубы, замерли две фигуры.

Один — коренастый подручный с трехлинейкой в руках — лихорадочно пытался сбить амбарный замок на железном люке соседнего корпуса.

Второй стоял, широко расставив ноги на скользкой жести, опираясь спиной на кирпич.

Это был Сабир Татарин.

Широкое, скуластое лицо беглого каторжника с глубокими оспенными яминами казалось высеченным из темного дуба. Из-под распахнутого черного полушубка видна была тельняшка с оторванным воротом, на жилистой шее темнела лагерная татуировка в виде оскаленной волчьей пасти, а в узких, раскосых глазах плескалось такое дикое, звериное бешенство загнанного в угол хищника, перед которым меркли любые человеческие законы. В правой руке рецидивист держал армейский пистолет ТТ, направленный прямо на выход из чердачного окна.

— Стой, падла легавая! — взревел Татарин, перекрывая вой метели.

Его хриплый, прокуренный бас сорвался на волчий визг:

— Дальше ходу нет! Ты думал, Сабира в угол загнал, мусорская морда⁈ Я на Печоре роту конвоя голыми зубами рвал, я вас всех в гробу видал в белых тапочках! Подходи, сука, поглядим, чья масть старше!

Стрелок у трубы вскинул карабин, целясь в проем