МУР 1951 - Сим Симович

— сквозь стиснутые до хруста зубы процедил Платонов, с трудом выдергивая ногу из очередной снежной ямы. — Я тебя… из немецкого тыла под Ковелем на горбу волок, а тут до шоссе полверсты осталось. Будешь вякать — прямо в канаву мордой суну остывать.

— Не волок ты меня под Ковелем… — хрипло, в бреду отозвался капитан, уткнувшись лбом в мокрый воротник опера. — Под Ковелем… другая рота была… Ты ж чужой, Леха… Откуда ж ты такой… взялся на мою шею…

Алексей промолчал, налегая грудью на стену ветра.

Когда силы были уже на исходе, а колени предательски задрожали, впереди сквозь белесую пелену вдруг блеснули два мутных, косых конуса желтоватого света. Следом за ними донесся надсадный, надрывный рев мощного многолитрового двигателя, перемалывающего снежную кашу на тракте.

Платонов собрал последние остатки воли, сделал три шатающихся шага вперед и вывалился из придорожного кювета прямо на обледенелое полотно шоссе.

Свет фар ударил по глазам ослепительной дугой. Тяжелый трехосный армейский «Студебекер» ленд-лизовской сборки с высоким фанерным кузовом под брезентом заюзил всеми шестью скатами, взметая веера снега; тормоза завизжали истошно, пронзительно, и массивная железная морда капота с белой пятиконечной звездой замерла в трех метрах от застывшего сыщика.

Дверца высокой кабины распахнулась, в морозный воздух вылетели клубы махорочного дыма, и на подножку спрыгнул коренастый сержант-шофер в нагольном полушубке и танковом шлеме, с монтировкой наперевес:

— Совсем ополоумели, черти полосатые⁈ Под скаты лезете, мать вашу в три перегиба! Я б вас сейчас в лепешку…

Сержант осекся на полуслове, разглядев в свете фар перекошенное, залитое пороховой копотью и кровью лицо Платонова, его окровавленный рукав и полуживого Громова, обвисшего на плечах товарища.

— Офицеры… — опешил водитель, опуская железяку. — Братцы, откуда ж вас таких вынесло?

— МУР, братишка, — Платонов с трудом разлепил замерзшие губы, предъявляя раскрытую красную книжку дрожащими пальцами. — Спецоперация в Кунцево. Человек умирает, ожоги тяжелые, кровь уходит. До Москвы дотянешь?

Шофер даже в удостоверение глядеть не стал — фронтовое братство понимало такие вещи быстрее любых уставов.

— Да какая Москва, командир, залазьте в кабину, живо! У меня «печка» шпарит на полную, саперы в Наро-Фоминске наладили! А ну, держи его под мышки, я за ноги подсоблю!

Вдвоем они втиснули стонущего Громова на широкое дерматиновое сиденье.

В кабине пахло бензином, горячим машинным маслом и жареным луком. Платонов рухнул рядом, прижимая напарника к своей груди, а сержант, рванув рычаг коробки передач, втопил педаль в пол. Тяжелый грузовик, ревя мотором, понесся сквозь метель в сторону Дорогомиловской заставы.

В ведомственный госпиталь на Петровке или в Первую градскую Платонов ехать наотрез отказался, невзирая на робкие уговоры водителя.

После предательства на Калитниковском кладбище и странных речей полковника Дронова верить казенным стенам было верхом легкомыслия. Если у Татарина имелись свои осведомители в милицейских кругах, появление изувеченного капитана в стационаре стало бы смертным приговором для обоих.

К четырем часам утра «Студебекер» притормозил в темном тупике у Покровских ворот.

Малый Казенный спал под шапками сугробов глубоким, беспробудным сном.

Дворник дядя Миша, разбуженный осторожным стуком в стекло своей каморки, лишь крякнул в бороду, увидав неподвижного Громова, но расспрашивать не стал — старый солдат Первой мировой по одному взгляду Платонова понял все без лишних слов. Старик молча помог доволочь стонущего капитана по узкой деревянной лестнице на второй этаж, внес в комнату, уложил на широкую железную койку и тут же метнулся на кухню: ставить ведра с водой на плиту да растапливать голландку березовыми полешками.

Через сорок минут в комнату, запыхавшись, вбежала Вера.

Она была в расстегнутом форменном пальто, поверх которого наспех накинула пуховый платок; щеки девушки пылали от бега по сугробам, а в руках она крепко сжимала небольшой плоский саквояж из черной кожи.

— Нашла… — выдохнула Шестакова, захлопывая за собой дверь и опускаясь на колени прямо возле койки. Пальцы ее лихорадочно расстегивали замки саквояжа: — Через знакомого военврача в госпитале Бурденко достала… Из лимита Главного военно-санитарного управления. Шесть ампул кристаллического пенициллина. Настоящий, американский, во флаконах под резиновой пробкой.

Она подняла глаза на Платонова и на миг замерла, побледнев:

— Алексей… Ты же сам весь в крови. Рука…

— Сначала Костя, — отрезал опер, присаживаясь рядом на корточки и подавая ножницы. — У него ожоги третьей степени на груди, железом пытали. Раны забиты гарью и ржавчиной, температура под сорок. Если сепсис начнется — до вечера не дотянет. Режь рубаху, Вера. Спирт вон в графине на подоконнике.

Следующие два часа превратили тихую каморку в Малом Казенном в прифронтовую операционную.

Под гудение раскаленной голландки и шипение кипящей в эмалированном тазу воды они срезали с капитана присохшие кровавые лохмотья. Вера, закусив губу до белизны, твердой рукой промывала обугленные полосы на широкой груди Громова спиртовым раствором, а Платонов держал напарника за плечи, когда тот, дергаясь от невыносимой боли, начинал метаться по простыням. Разведенный в дистиллированной воде белый порошок антибиотика вошел в вену капитана из тонкой стеклянной канюли шприца «Рекорд».

Лишь к рассвету, когда раны были обработаны стрептоцидом и затянуты тугими марлевыми бинтами, дыхание Громова выровнялось. Тяжелый, хриплый свист в груди уступил место глубокому, ровному сну.

Вера бессильно опустилась на венский стул у стола, уронив голову на скрещенные руки. Темные локоны ее растрепались, форменный китель был закапан кровью и йодом, но в осанке сквозило огромное, нечеловеческое облегчение.

— Теперь ты, Платонов, — глухо произнесла она, не поднимая головы, а затем решительно поднялась и шагнула к Алексею. — Садись к свету. И только попробуй сказать, что это пустяки. Рукав уже к ране присох, безумец.

Алексей послушно опустился на табурет.

Стягивать москвичку пришлось через зубы — шерсть намертво схватилась с запекшейся сукровицей. Вера бережно, стараясь не причинять лишней боли, отмочила ткань перекисью, сменила лопнувшие шелковые нити свежим швом, завязав аккуратные хирургические узелки, и наложила плотную давящую повязку.

Ее пальцы, прохладные и удивительно чуткие, задерживались на его плече чуть дольше, чем требовала медицинская необходимость. Когда она закончила и перевязала узел, лицо девушки оказалось в полувершке от его щеки.

— Зачем ты полез туда один, Алеша? — прошептала она, глядя ему в глаза с той горькой, любящей укоризной, от которой у него перехватило дыхание. — Ведь если бы ты остался там, в этих подвалах… Ты подумал, каково было бы мне? Нам всем на Петровке?

— Не мог я иначе, Вера, — тихо ответил Платонов, осторожно накрывая ее узкую ладонь