МУР 1951 - Сим Симович

Она не отняла руки. Лишь прикрыла на миг глаза, прижавшись лбом к его здоровому плечу, и в тишине комнаты слышно было только, как за стеной тихо потрескивают дрова в печи да за окном шумит просыпающаяся Москва.

— Я пойду, — через несколько минут опомнилась Вера, отстраняясь и торопливо поправляя воротничок. — На Петровке развод в восемь ноль-ноль. Дронов ищет тебя с собаками, Крид держит круговую оборону в кабинете. Я скажу, что была в дежурной части на выезде по трупу Чижа. Буду прикрывать вас, сколько смогу. А ты сиди здесь. И береги его.

Она выскользнула за дверь легкой, неслышной тенью, оставив после себя едва уловимый запах ландышевого мыла и морозной свежести.

Платонов остался у постели раненого.

Усталость навалилась на него свинцовой плитой, веки слипались, но спать было нельзя. Опер пододвинул стул ближе к изголовью, положил наган на край тумбочки и прикрыл глаза, вслушиваясь в звуки за окном.

Около полудня Громов зашевелился.

Капитан тяжело, со стоном повернул перебинтованную голову к свету. Здоровый глаз разведчика приоткрылся, мутный взгляд долго блуждал по закопченному потолку с лепной розеткой, скользнул по холсту с видом заката на мольберте и наконец остановился на Платонове.

— Живой… — прохрипел Костя пересохшими, потрескавшимися губами. — Гляди-ка… не в раю. В раю таких кривых потолков не строят. Воды дай, старлей… В глотке словно кони ночевали.

Алексей приподнял голову напарника, поднес к губам эмалированную кружку со свежей водой. Капитан пил жадно, расплескивая капли на бинты, пока кружка не опустела до дна, затем с облегчением откинулся на подушку.

— Ну и потрепали меня эти волки, Леха… — Громов криво, через силу усмехнулся разбитыми губами. — Думал, всё. Приплыл капитан Громов. Они ж меня, гады, не просто били… Сабир самолично кочергой баловал. Всё выпытывал, откуда МУР про ячейку на Киевском узнал да кто ему в затылок дышит. Я молчал. Честное благородное слово, Леха, ни звука не выдавил. Только зубы сплевывал.

— Знаю, Костя. Спасибо тебе.

Капитан помолчал, разглядывая стоящий у стены мольберт, на котором золотистыми красками сиял отреставрированный московский кремлевский закат. Лицо разведчика стало неожиданно серьезным, на нем проступила глубокая, не похмельная и не горячечная трезвость.

— А я ведь знаю, Леха, — негромко, почти шепотом произнес Громов, в упор глядя на Платонова.

— Что знаешь? — насторожился Алексей.

— Про тебя знаю. Всё знаю.

Костя с трудом шевельнул забинтованной рукой, указав пальцем на картину:

— Справки навёл… Ты до Кенигсберга, старлей, кисть в руках лихо держал. А на фронте только матерные частушки на привалах орал да трофейный шнапс из фляжки глушил в три горла. И баб… баб ты других любил — горластых, сочных, из медсанбата, чтоб без всяких там стихов и романсов при луне. А стрелял… Стрелял ты лихо, да не так. Ты ж теперь бьешь навскидку, словно у тебя в глазу цейсовский прицел вмонтирован, а двигаешься… Чистый зверь. Никакой войсковой разведчик так не ходит, как ты в Кунцево по балкам скакал.

У Платонова внутри на мгновение все сжалось в тугой узел. Пальцы невольно коснулись рукояти нагана на тумбочке, но взгляд Громова оставался ясным и спокойным — в нем не было ни подозрения, ни вражды.

— Думаешь, я дурак, Платонов? — тихо продолжал капитан, кривя губы в теплой улыбке. — Ты другим стал. Будто прежнего Лёху закопали, а в его шкуру… кого-то совсем иного поселили. Мудрого. Страшного иногда. И бесконечно правильного.

Громов глубоко, с легким хрипом вздохнул:

— Только знаешь что, брат? Мне плевать, кто ты есть на самом деле. Хоть архангел с неба, хоть черт из преисподней. Тот, прежний Платонов, под Бреслау с Ваниным золото прятал и в карман норовил заглянуть. А ты… Ты ради меня одного семерых волков положил и на своем хребте пять верст по сугробам тащил, едва живой. Ты мне больше, чем родной брат теперь. И если кто на Петровке или в МГБ вякнет, что Платонов не тот за кого себя выдает — я тому глотку лично перегрызу. Понял меня?

Алексей медленно выдохнул застрявший в груди воздух, чувствуя, как от сердца отваливается огромный, давивший годами камень. Он сжал здоровую ладонь Громова:

— Понял, Костя. Спасибо тебе. За всё.

— Да ладно, сочтемся, — капитан прикрыл глаз, погружаясь в спасительную дремоту. — Ты лучше… карабин почисти. Сабир на Сретенку пошел. Он это просто так не оставит. Жди беды, Леха… Ох, жди беды…

Слова Громова оказались пророческими.

Не успели кремлевские куранты отбить три часа пополудни, как за окном, со стороны Садового кольца, послышались тревожные, надсадные гудки пожарных сирен, разрывающие морозный воздух паническим воем. В небе над старой Сретенкой, застилая серые ноябрьские тучи, тяжело и грозно поднимался густой столб черного жирного дыма.

Лагерная война перешла в открытое наступление. Воры бросили вызов советской власти прямо в сердце столицы.

Черный жирный дым над Сретенкой поднимался столбом до самого свинцового брюха туч, не рассеиваясь на ветру, а оседая на крыши окрестных переулков хлопьями липкой маслянистой копоти.

Платонов оставил Громова на попечение дяди Миши, строго-настрого наказав старому солдату запереть дубовую дверь на два оборота и ни при каких обстоятельствах не открывать ее без условного стука — три коротких, два тяжелых. В кармане москвички лежал перезаряженный наган, в левом предплечье после уколов пенициллина и свежей перевязки пульсировал тупой, но вполне терпимый жар, позволявший действовать без оглядки на боль.

До угла Сретенского бульвара и Рыбникова переулка Алексей добежал за десять минут.

Здесь уже стоял плотный, ощетинившийся штыками войсковой заслон. Здание восемнадцатого отделения милиции — двухэтажный дореволюционный особняк из красного кирпича — горело яростно, изнутри, выплевывая сквозь выбитые оконные проемы первого этажа длинные языки оранжевого пламени. Возле парадного крыльца с надсадным свистом качали воду две пожарные автоцистерны ПМЗ; брезентовые рукава, протянутые от уличных гидрантов, трескались на морозе, покрываясь ледяной коркой, а вода, хлеставшая на раскаленные стены, моментально превращалась в густые клубы удушливого белого пара.

Посреди заснеженной мостовой, прямо на расстеленной серой плащ-палатке, лежали двое.

Дежурный по отделению капитан милиции лежал навзничь, с разорванной взрывом гранаты грудью; рядом покоился молоденький сержант-связист с обугленным лицом. Нападавшие действовали по лагерной науке: сначала швырнули в распахнутую форточку дежурки две армейские бутылки с горючей смесью, а когда часовые бросились