Фантастика 2026-63 - Татьяна Кагорлицкая

— Кто знает, — протянула госпожа Джонсон, а мне осталось гадать — кого она имела в виду? — История слишком давняя. Но и в мою молодость приходили юные дамы с готовностью стать монахиней. Это в душе, детка, может, тебе не понять…

Да, и я согласно кивнула. Если бы у меня были деньги и возможность заниматься тем, что мне нравится, я бы устроилась в благотворительный детский приют, но в Анселских Долинах платили в таких заведениях ужасающе мало, и почти весь персонал там был баснословно богат. Они же, можно сказать, содержали на свои средства свое же место работы…

— Если бы ее брату удалось сделать то, что он хотел, как вы думаете, она бы стала монахиней?

Госпожа Джонсон надолго замолчала. То ли никогда не задавала себе этот вопрос, то ли не ожидала услышать его от меня и думала теперь, как лучше ответить.

— Она стала бы, — наконец прошамкала госпожа Джонсон, — дело было в том, что она хотела пожертвовать монастырю все свое состояние. Хотя, насколько я знаю, впрочем, кто знает это сейчас достоверно, какие-то земли и средства были розданы кому-то еще… Если нет того в «Житиях», то других свидетельств, увы, не сохранилось. Как хорошо, что тебе это интересно…

Я покраснела. Счастье, что сидела я немного в тени, иначе не знала бы, как объяснить наблюдательной госпоже Джонсон свое смущение. Похвала задела меня, потому что мой интерес на самом деле был совершенно не удовлетворен.

— Она была доброй?

— Кто знает? — повторила госпожа Джонсон. — Она была очень юной, ей было всего четырнадцать лет.

«Вот это да», — оторопела я. Если Новоявленной Веронике было четырнадцать, то вряд ли она могла так зверствовать, как убеждала меня госпожа Коул. Но — кто знает, кто знает.

— Новоявленная — это всегда девица, а с девичеством тогда прощались рано. Как четырнадцать исполнилось, она и передала земли монастырю, а до того — до того Юджин и лютовал, запугать пытался, до короля дошел, мол, малолетняя еще да дура к тому же. История молчит, конечно, да ничего уже и не расскажет, как там все было, но одно могу сказать, в уме ей отказать было сложно.

Мне не нужно было напоминать такие подробности, они отпечатались будто бы на бумаге.

— Это вы говорите про то, что она отдала земли монастырю, чтобы их освятили? А разве она могла чего-то опасаться?

Помнила я и еще кое-что. Лучше было бы, может, забыть, но…

Трэвис и Мэдисон говорили, что эмпус — это самоубийца. А госпожа Джонсон и госпожа Коул, пусть расходились во мнении, кем был Юджин, жертвой или чудовищем, утверждали, что его повесили.

Что-то было не так, или я себя накручивала.

— Ох, детка, — вздохнула госпожа Джонсон. — Сколько детей и стариков тут замучили в отместку Новоявленной. Сколько матерей с горя кинулись в реку — тогда она была полноводнее, не в пример нынешней. Крови пролилось — не отмолишь. Вот и ходили монахи, поливая землю благословенной водой.

А все могло быть иначе, внезапно осенило меня, и Юджин не имел к эмпусу никакого отношения. Как я не подумала об этом сразу?

— Тогда чего Арчи боится? — спросила я невпопад. Что мне ответит госпожа Джонсон? Только то, что однажды уже сказала. Но почему она тогда заявила, что он не мог ничего узнать? — Потому что мне тоже страшно, госпожа Джонсон.

Она не удивилась. В мире осталось мало вещей, способных ее по-настоящему удивить, чем дольше живешь, тем меньше тебя поражают люди… Или напротив, она изумилась настолько, что никак не показала это внешне, только слегка улыбнулась.

— Страх пугает нас больше, чем то, что скрыто за ним, детка. Арчи жил в своей сторожке один, Сущим ведомо, что мерещилось ему в темноте. Древнее зло… многое может скрываться за этим.

— Я пыталась его расспросить, — призналась я, — но теперь он молчит и отговаривается, что был пьян, а отец его видел даже Нечистого. Но если бы он тогда был пьян, разве он, протрезвев, не вернулся бы обратно в сторожку? Но он повесил колокол. А маленькая Лайза Кин и Криспин… Что Арчи мог видеть? Мне страшно выглядывать на улицу. Вдруг я увижу что-то там тоже?

Госпожа Джонсон успокаивающе погладила меня по руке. Но лицо ее осталось серьезным и озабоченным, несмотря на улыбку, и в глазах ее мне показалась тревога.

— Ничего, кроме ночных теней. Стефани, детка, тебе сейчас кажется, что все это не случайно. Поверь старухе, жизнь выкидывает еще не такие шутки. Я поминаю Лайзу и Криспина в молитвах и прощу Сущих даровать им покой в Блаженном Саду.

Меня не утешило это ее откровение. Я пришла к ней с простым любопытством — сейчас я оказалась на грани отчаяния. Она сказала про женщин, бросившихся в реку. Нашли их тела или нет? Скольких из них посчитали самоубийцами? Скольких не предали земле?

— А что бывает с телами тех, кого нельзя хоронить? — вырвалось у меня.

— Оставляют на съедение диким зверям, — вот теперь госпожа Джонсон обеспокоилась не на шутку. — Детка, твои вопросы пугают меня. Ты пришла ко мне явно не с этим.

«Могу ли я ей признаться? — спросила я себя. — Что будет, если я все расскажу? Не выдавая ни госпожу Коул, ни девочек?..» Возможно, не будет хуже. Может, мне даже станет спокойнее. Или нет, но надо попробовать.

— Эмпус, — выпалила я. — Я знаю про эмпуса. И мне страшно. Я боюсь не за себя, — поспешно добавила я. — Здесь много студенток. Преподавателей. Что если… — И тут я прикусила язык, «если» было лишним. — Вы были монахиней. Вы знаете, что делать, ведь так?

И пока я говорила, госпожа Джонсон мрачнела сильнее и кивала седой головой. Потом она посмотрела мне прямо в глаза, и на мгновение мне сделалось жутко.

— Вот почему ты спрашивала про книгу. Что же… Там действительно была эта легенда. Кстати, ты ее не нашла? — Я замотала головой. — Вдвойне странно, но посмотри в директорском кабинете. Госпожа Рэндалл могла ее забрать, ума не приложу зачем, но допускаю… Детка, я расскажу тебе про эмпуса, но завтра. Ты можешь его не бояться — он никогда не войдет в теплое