Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

На «Сторожевом» новость обсуждали за обедом, всем железом сразу — перегородок наш камбуз не признавал. Зарубин высказался в том смысле, что командующий, который начинает с дока, — это командующий от бога; Дитерихс цитировал «Рассуждения по вопросам морской тактики» страницами, к месту и не к месту; Михеев, подавая, сиял молча, как самовар. Скепсиса не держал никто. Я слушал и думал, что эскадра за один день получила то, чего я не мог ей дать всеми своими тревогами: веру в верх. Низы у неё к февралю уже были, теперь становился верх.

К вечеру случилось четвёртое, и четвёртое стоило первых трёх: «Ретвизан» сняли с мели. Подготовка шла неделями, прилив был расчётный, Макаров тут был ни при чём и сам бы первый это сказал — но корабль, две недели сидевший у всех на глазах калекой, пополз с банки в гавань в день приезда нового командующего, и эскадра выдохнула: знак. Я не верил в приметы. Я верил в совпадения, которые работают лучше приказов, — а это совпадение за один вечер сделало для духа эскадры больше, чем месяц реляций.

— Везучий, — сказал Зарубин за ужином, и в его устах это было целое богословие.

— Везучий — это который готовился, когда другие спали, — проворчал Огарёв. — Вон, Андрея Николаевича спросите. Он по этой части у нас первый.

— А я скажу, — неожиданно встрял Дитерихс, у которого от событий дня горели уши, — что нам всем теперь стыдно жить по-старому. Вот увидите: через неделю эскадра будет выходить в море. Вся. На эволюции. Помяните моё слово!

— Помянем, мичман, — сказал Огарёв. — Особливо если на тех эволюциях нас с вами не утопит какой-нибудь энтузиаст маневрирования. Эскадра год от стенки не отлипала, у неё повороты, как у свадебного поезда.

Я промолчал. Про человека с раздвоенной бородой я знал то, чего не знал никто за этим столом: что везения ему отпущено тридцать четыре дня и что отсчёт пошёл сегодня. В моих книгах этот срок стоял непреложно, как камень, и весь мой год, вся моя зима, все мои сети и тревоги были, если честно перед собой, только подступами к этой одной дате. Тридцать первое марта. Я смотрел на ликующую эскадру и держал своё знание, как держат на весу полное ведро. Не расплескать. Донести до дела.

* * *

Смотр миноносцам Макаров устроил на третий день — если слово «смотр» вообще годилось для того, что он устроил.

К смотру отряд готовился сутки — и готовился наоборот: не красили и не скоблили, а наоборот, прятали поглубже всё парадное. Слухи с больших кораблей донесли уже, как новый командующий смотрит корабли: краску не хвалит, спрашивает дело. Огарёв, послушав слухи, распорядился коротко: «Ничего не наводить. Показываем, как живём». Решение было рискованное и единственно верное — как большинство огарёвских решений.

Никакого фронта, никаких белых перчаток. Командующий пришёл на отряд утренним катером, с одним флаг-офицером, влез на «Выносливый», потом на «Властный», спускался в машины, щупал котельную обмуровку, разговаривал с кондукторами — с кондукторами дольше, чем с офицерами, — и задавал вопросы, от которых вытягивались не по уставу, а по существу: сколько часов держите полный пар, чем заделываете трубки, когда последний раз стреляли миной и куда она пошла. Командир «Властного» — лейтенант Карцов, однофамилец моего полтавского минёра, к которому я так и не привык, — вышел после этого разговора, по слухам, мокрый, как из бани, и счастливый, как именинник: командующий нашёл его машину «приличной». Слово «приличной» отряд к вечеру носил, как кокарду.

До «Сторожевого» он добрался к полудню. Поднялся — мы встретили по форме, — оборвал рапорт Огарёва на втором предложении («это я читал, дальше»), прошёл к аппаратам, к орудиям, заглянул в машину к Зарубину и вышел оттуда удовлетворённо-хмурый, что у него, как мы уже поняли, было высшей оценкой.

У минного аппарата он задержался. Спросил кондуктора — не Дитерихса, кондуктора, — который из аппаратов стрелял по брандеру. Старик показал. Макаров тронул трубу рукой, как трогают лоб лошади, и сказал «добро» — и кондуктор наш после этого «добро» неделю ходил так, словно его причислили к лику.

А у самого трапа командующий вдруг повернулся ко мне. В упор, со своим знаменитым прищуром, от которого, по мемуарам, потели жандармы и министры.

— Маринин?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Это вы — лейтенант с сетью.

Это не было вопросом, и отвечать я не стал — стоял смирно. Макаров рассматривал меня секунды три, как рассматривал час назад котельную обмуровку.

— Доклад о поимке мины я читал, — сказал он. — Дельно написано: без геройства, с пеленгами. Так и пишите впредь. — И, уже взявшись за поручень: — Тревоги ваши полтавские тоже читал. Почему «ночных» вычеркнули?

Секунду я решал, что дороже — гладкость или правда. С этим человеком вопрос решался сам.

— Не я вычеркнул, ваше превосходительство. Вычеркнули там, где слово «ночных» нервировало.

— А. — Макаров не удивился. Он, судя по всему, знал эту механику лучше моего. — Ну, теперь не нервирует. Теперь бодрит.

Полсотни человек на палубе «Сторожевого» запоминали этот разговор для внуков. А командующий уже шёл к трапу и уже у трапа, натягивая перчатку, спросил — без перехода, в пространство между мной и Огарёвым:

— Чья мысль — встречать разведчиков парой со стороны солнца?

Пауза вышла короткой, но содержательной. Огарёв сказал: «Отрядная разработка, ваше превосходительство», — и это была правда. Я сказал: «Командира, ваше превосходительство», — и это тоже была правда. Макаров посмотрел на нас обоих по очереди, и в прищуре его мелькнуло что-то очень понимающее.

— Отрядная, — повторил он. — Хорошо, когда мысль отрядная: её не жалко исполнять. Схему вашу я видел у начальника отряда — с резолюцией «по возможности». — Он договорил уже с трапа, не оборачиваясь, тоном, каким диктуют писарю: — Объявите: возможность наступила. Пары встречи — с завтрашней ночи. Расписание — мне на стол к вечеру.

Катер отвалил. Огарёв посмотрел ему вслед, потом на меня, и сказал с чувством, негромко:

— Вот так это делается, Андрей Николаевич. Учитесь. Двадцать лет служу — первый раз вижу, чтобы «по возможности» умерло за восемь секунд.

— За восемь секунд оно умерло у нас на палубе, Владимир Семёныч. А готовилось к смерти две недели — вашей бумагой, дитерихсовским чертежом и тремя учебными выходами. Командующему осталось только