Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

Вода делала своё. Волокна ткани набухали, отпускали присохшую корку. Я выждал минуту и потянул медленно, от нижнего края вверх. Тряпка отошла с влажным шорохом, обнажив шов.

Чёрная плёнка мази блестела в утреннем свете. Под ней открылись плотные, ровные края раны, стянутые жилкой. Ни красноты, ни припухлости. Кожа вокруг швов бледная, чуть желтоватая от старого синяка, но живая, тёплая. Я наклонился ближе, втянул воздух — кислого запаха нет, сладковатого, гнилостного тоже. Пахнет мазью, угольной горечью, чистым потом.

Мышца срасталась. Под мазью, за плёнкой из жира и угля, волокна ткани делали то, что должны.

Я опустил ладонь на пол.

Привычный жест, но сейчас делал его осознанно — не рефлекс, а намерение. Дерево пола прохладное, между досками — щель, через которую пальцы касались утрамбованной земли. Этого хватило.

Покалывание поднялось по запястью.

Я выдохнул. Вдох. Выдох. Вдох.

На четвёртом выдохе мир мигнул.

Нога Варгана вспыхнула изнутри. Красноватое свечение, пульсирующее в ритме его сердца, побежало по бедренной артерии — ровное, яркое, как нить, натянутая от паха к колену. Мелкие сосуды ветвились от неё, тонкие, подрагивающие. В области раны тёмные провалы, тусклые участки, куда кровь пробиралась с трудом, как вода сквозь забитый дренаж. Ишемия заживающей ткани. Нормально. Рубцу нужно время, чтобы прорасти новыми капиллярами.

Артерия горела чисто — ни аневризмы, ни тромба. Кровоснабжение дистальных отделов тоже в порядке.

Три секунды.

Свечение погасло. Мир вернулся к обычным краскам.

— Чисто, — сказал я, убирая руку от пола. — Мазь работает. Менять повязку буду через два дня, не раньше. Тело само разберётся.

Варган смотрел на меня из-под полуприкрытых век. Взгляд цепкий, охотничий, который замечает движение раньше, чем мозг успевает его обработать.

— Ты руку к полу приложил и подержал. Потом мне ногу оглядел и сказал «чисто». Как узнал-то? Не нюхал, не трогал, даже повязку до конца не снял.

— По цвету ткани вокруг шва, и по тому, как кожа натягивается. Если бы гноилось, то края были бы красные, припухшие, и ты бы сам мне сказал, потому что дёргало бы не переставая.

— Не дёргает. Ноет, но по-другому.

— Значит, срастается.

Варган помолчал, потом поправил под собой скомканное одеяло и заговорил иначе — тем ровным, деловым тоном, который я слышал от него в лесу перед вылазкой.

— Лекарь. Пока я тут бревном лежу, мне одно не даёт покоя — второй зверёныш. Мать мы положили, и это добро, но мелкий никуда не делся. Он не уйдёт, пока голоден, а жрать ему скоро станет нечего, раз мать не охотится.

— Думаешь, полезет к деревне?

— Не знаю. Взрослая бы полезла наверняка. Мелкий может испугаться, может уйти на юг, к оврагу. А может озвереть с голоду и кинуться на первого, кто за ворота выйдет. Потому слушай, — он чуть приподнялся на локте и зашипел от боли, но не лёг обратно. — Восточная тропа идёт к ручью, что за ельником. Ты его знаешь — Горт оттуда воду таскает. От ворот прямо, мимо ямы, потом правее, вдоль поваленного ствола. Ручей будет через двести шагов. Там хорошая вода, чистая, и дно каменистое. Если зверь ходит к водопою, то следы будут на глине ниже по течению, где берег мягкий. Увидишь трёхпалый след, свежий, с влагой внутри — значит, он тут, и мы закрываем ворота наглухо. Увидишь старые, засохшие — может, ушёл.

Он поднял глаза.

— Завтра сходи и посмотри. Тарека бери — он следы читает не хуже меня, только медленнее. И не геройствуй.

Охотник откинулся на подушку, и я увидел, как его пальцы разжались, ослабили хватку на одеяле. Он передал не просто маршрут, а решение, которое не мог принять сам, лёжа на этой кровати.

— Повязку не мочи, — сказал я, вставая. — Если зачешется — терпи. Расчешешь и швы порвёшь, и тогда я тебя ещё раз шить буду, а жилки у меня осталось на две нитки.

— Иди уже, — буркнул Варган. — И Горту скажи, чтоб похлёбку принёс жидкую. От его каши у меня зубы скрипят.

…

Утро следующего дня выдалось тихим.

Кристаллы разгорались медленно, будто нехотя, и свет сочился сквозь кроны густым, молочным, без теней. Воздух пах сыростью и хвоей. Я стоял у восточных ворот и ждал Тарека.

Он пришёл из-за угла амбара с копьём на плече. За последнюю неделю мальчишка вытянулся, или мне так казалось. Скулы заострились, и манера двигаться изменилась. Раньше Тарек ходил вразвалку, поглядывая по сторонам, как щенок, которому всё интересно. Теперь шёл ровно, прямо, и копьё лежало на плече не как палка, которую удобно нести, а как часть тела, о которой не думаешь, пока не понадобится.

Горт выдвинул засов. Створка отошла, и лес ударил в лицо — не запахом, а звуком. Деревня всегда шумела: стук, голоса, скрип дерева, куриное кудахтанье. За воротами же стояла мёртвая тишина — плотная, слоистая, из которой иногда выныривал одинокий щелчок ветки или шорох листвы, и тут же нырял обратно.

Тропа вела на восток. Утоптанная, знакомая, по ней ходили за водой, за хворостом, по ней Варган водил охотников к дальним ловушкам. Сейчас она выглядела иначе. За неделю осадного положения никто сюда не совался, и трава по краям начала затягивать колею.

Яму мы обошли стороной.

Тушу Трёхпалой так и не убрали. Вытащить двести с лишним килограммов дохлой твари из ямы-ловушки было некому и нечем, и она лежала внизу, на поломанных кольях, раздуваясь и источая такой запах, что глаза начинали слезиться за десять шагов. Я натянул тряпку на нос и рот. Тарек просто перестал дышать, прошёл мимо в четыре длинных шага и выдохнул уже за деревьями.

Но я заметил следы на краю ямы, в мягком грунте, присыпанном палой листвой. Три пальца, растопыренные широко, с глубокими отпечатками когтей. Размер вдвое меньше материнских.

Я присел. Края отпечатка подсохли, но не до конца. Грунт внутри чуть темнее окружающего.

— Вчерашние, — сказал Тарек, не оборачиваясь. Он стоял у ствола, привалившись плечом, и смотрел на следы с тем выражением, которое бывает у людей, когда они читают знакомый почерк. — Приходил ночью, один. Кружил вокруг ямы — вон, видишь, притоптано? Подходил к краю, стоял. Может, вынюхивал, может, слушал.

— Потом?

— Ушёл. Туда, — Тарек мотнул головой на восток. — Прямо, не петляя. Кто петляет, тот охотится. Кто идёт прямо, тот уходит или идёт куда-то, где точно знает, что найдёт.

— К водопою?

— Может. Или дальше, к оврагу. Батя говорит, там раньше логово было, когда ещё взрослая жила. Мелкий мог вернуться.

— Свежих