15 ножевых - Алексей Викторович Вязовский

Во дворе пока тихо, весь гвалт где-то сзади остался. Дима первый срывается с места и, бросив на ходу: «Угол Русанова и первой Курской», — исчезает в темноте. Мне тоже хочется бежать, но Витек придерживает меня за рукав:

— Шапочку сними.

Блин, пошел бы я сейчас по улице, весело было бы. Я стащил с головы самодельную балаклаву. Сунул в карман куртки, пригладил волосы.

— Пойдем, только спокойно, не метушись, — снова успокоил меня Мельник.

Пока шли до тачки, я все ждал, что сзади кто-то закричит «Стой!». Но нет, никто и ничего. В подворотне сели в машину. Витек бросил на пол загремевшие железки, залез на заднее сиденье. Вот тут я первый раз пожалел, что тачка у меня двухдверная. Завел двигатель, тронулся.

— Тише только, не газуй, — успокоил меня Мельник. — Взлетишь — не сядешь. Давай по трамвайным рельсам, Димку заберем.

Хорошо сказать — езжай. Вот тут один трамвай поворачивает направо, а другому — дорога прямо. Скосил взгляд на Витька — ага, в сторону смотрит. Значит, туда. Наш третий ждал нас на первом перекрестке. Я даже не останавливался, притормозил, он запрыгнул и уселся рядом со мной. Только начал разворачиваться и вдруг увидел ментовский УАЗ, едущий навстречу.

— Алкаша в вытрезвитель везут, — успокоил меня Дима и показал на одноэтажное здание слева от нас. — Давай прямо.

Выехали на другую улицу, и я повернул к Оке. Миновали гостиницу, оставив ее слева, универмаг, возле которого впервые заметили московских гостей. Я скосил взгляд и увидел, что Димон в руках вертит пистолет «лошадиной морды». Точно, лежал в кобуре на тумбочке. Я эту деталь интерьера почему-то сразу запомнил.

— Ты зачем пушку скоммуниздил?! — Меня начал бить отходняк. Я остановился прямо на мосту.

— Случайно цапнул… — Димон развел руками, наставляя на меня ствол. Я одной рукой рулил, другой отвел от себя оружие. — А че, какие-то стремные чуваки, с пушкой…

— А Мельник тебе не сказал?

— Витек, а что ты мне должен был сказать? — Наш подельник обернулся к товарищу.

— Да не парься, это менты приблудные. Не орловские. Москвичи какие-то…

— Ну и что? Хоть менты, хоть торгаши, мне без разницы. А пестик — говно, конечно, пукалка, чтобы застрелиться можно было. Из этой хрени за десять шагов в сарай не попадешь, — презрительно сказал он и бросил пистолет на коврик к арматуре. Я ударил по тормозам.

— Да вы охренели?! Нельзя так с оружием!

Вышел из машины. Оглядевшись, собрал все наши железки в тряпичную сумку, включая пистолет «лошадиной морды» и кобуру, протирая все шапкой. После чего запрыгнул на высокий бордюр, подошел к перилам и по одной вещи выбросил в Оку. Последней полетела шапочка в паре с сумкой. По реке еще плыли одиночные льдины, и я подумал, что, будь похолоднее, пришлось бы постараться, чтобы железобетонно избавиться от улик.

По возвращении в машину застал бурную дискуссию на тему «Будут ли орловские менты вписываться за московских».

— …зуб даю, застегнут рты и будут молчать в тряпочку, — убеждает Дима Мельника. — Иначе им самим уголовка светит. Приехали в город, избили человека, да еще пушку пролюбили… Вот увидишь, скажут, что сами подрались по пьяни, и все. Слушай, а что мы сюда поехали? — Это он уже мне. — Давай разворачиваться, нам же на Выгонку.

Пока ехали, парни молчали. Ладно, потом обсудят. А лучше будет, если забудут.

Высадили Диму, и, прощаясь, я протянул ему четыре четвертака.

— Не подумай, что купить тебя хочу. От чистого сердца. Помог, не отказал.

— Да брось ты, — отвел мою руку парень. — Димка рассказывал, как твой отчим за него хлопотал. И ты молодец, не стал в углу плакать, по кабинетам правду искать. Пошел и сделал. Уважаю. Да и так — прикольно же вышло.

— С меня простава тогда. Собирайтесь в нерезиновую в гости, «Националь» не обещаю, но что-нибудь попроще организую. Я номер телефона Мельнику оставлю.

С Витьком ехали молча. Только возле самого дома он, уже выйдя из машины, сказал:

— Ты не переживай, никто ничего не скажет. Мы с Димкой… да ну, говорить не хочу. Если что, я тебя не знаю. Давай, Викторычу привет. Я к нему зайду обязательно.

Мы жмем друг другу руки, и я уже со спокойной душой отправляюсь к матери. Говорить ей или промолчать? Орел — город маленький, все друг друга знают. Парни-то ничего не скажут, не из болтливых. А вот мать?

Возле подъезда я сел на лавочку. Только теперь меня отпустило напряжение, которое держало с самого утра. Как Мельник сказал тогда, что замочить гадов — хлопотно, с того момента будто сам не свой был. Правильно ли я сделал? Может, надо было сдать этих ментов чекистам, и с концами? Приедут вместо них новые или дело кончится на этих? А вычислят парней? За своих милиция, в принципе, должна землю рыть. Или нет? И машина моя, как бельмо на глазу, крутилась там целый день. А, сгорел сарай, гори и хата! Даже если глупость сотворил, все уже случилось. Значит, и жалеть нечего.

* * *

Спал я спокойно, без сновидений. И не вскакивал среди ночи с постели, вспоминая поломанные конечности и челюсти избитых ментов. Панова ночевала в больнице, и я бессовестно проспал. Глаза продрал почти в девять часов. Умылся, позавтракал, собрал еду — и в травматологию.

Федя уже чувствовал себя получше. Температура была вечером, что не удивительно при таких травмах. Позаглядывать бы в палаты, поискать вновь прибывших. Смотришь, и встречу кого знакомого. Да кто же меня пустит?

Но новости поступили от матери студента, мне даже спрашивать не пришлось. Она и рассказала, что вечером привезли сразу троих жестоко избитых, и лежат они в отдельной палате. Ну ладно, Пановой говорить ничего не буду. Язык без костей. А Феде ведь намекнуть можно? А с другой стороны, я вспоминаю, какой он правильный, до тошноты прямо — и это говорит за то, что лучше промолчать. Чем меньше народу знает, тем спокойнее. А узнает он своих обидчиков, так я тут уже ни при чем.

Как-то время незаметно прошло. Вот вроде только что в больницу ездил, а уже четыре вечера. Пора и в путь. Увидел возле хлебозавода ларечек, остановился, купил баранок, захотелось почему-то. Буду ехать и грызть по дороге. Чаю сейчас только в термосе заварю.

Никто меня не останавливал, и я проехал сквозь Орел на север, подгадав «зеленую волну».

И на стационарном посту гаишники не посмотрели в мою сторону. Даже обидно стало немного — я на такой крутой тачке,