Фантастика 2026-90 - Василий Седой

Монах отозвался смешком. Услышав его, музыкант и сам улыбнулся, быстро и почти незаметно. Устроившись поудобнее, он в задумчивости подпер подбородок.

— Я не видел красоты, не запомнил ее, для меня есть другое, — неторопливо заговорил он и коснулся плотной повязки. — Думаешь, слепым неведомо чувство прекрасного? Красота в запахе тела и волос, в звуке шагов и дыхании, в ритме сердца и шорохе ткани по коже. В паузах речи, когда непроизнесенное слово готово сорваться с губ, но никогда не прозвучит. Это музыка, которую слышишь всем телом. Император красив, это могу сказать точно, пусть и не увижу его никогда; прекрасен, как последний полет в пропасть. Мелодия треснувшей от удара цитры, холод свежевырытой могилы и неумолчный шепот неупокоенных душ — вот суть его. Сначала я думал, что это шуршание одежд или чего-то еще, но нет. Этот шепот сопровождает его, как стая прикормленных бродячих собак. Ты говорил, что он так силен, что сможет разрушить мир… Я чую твое удивление.

Усмехнувшись, юноша откинулся назад и приподнял подбородок с легкой надменностью — даже повязка на лице не мешала его высокомерию.

— Слишком складно и красиво говорю для выросшего на улицах мальчишки, что еду делил то с крысами, то с людьми, которые были хуже крыс? Я бы не смог выжить, оставаясь отбросом. Музыка дала мне шанс, и я воспользовался им. Однажды мне довелось играть в богатом доме — два года назад, на исходе зимы, когда война еще не была окончена.

Музыкант закусил губу и замялся, вспоминая. Лицо его стало отстраненным. Какими бы страшными шрамами ни была покрыта его душа, на поверхности он казался спокойным и безмятежным, как озерная гладь в солнечный день; только изредка тень давно прожитых чувств вырывалась на волю.

— Там была клетка. Прямо в зале, между столами. В этой клетке сидел старый зверь — какая-то дикая хищная кошка. Он был безразличен ко всему, такие звери вовсе в клетках не выживают, и он просто смиренно ожидал своего конца. Если бы не запах его шкуры и влажное дыхание, я не заметил бы его присутствия. Так вот… тому зверю было все равно. Открой клетку — и он выбрался бы на свободу и покалечил бы кого-нибудь, но не стал бы сбегать. Ему некуда и незачем было уходить — сердце его еще билось, но жизнь уже закончилась. Он просто лег бы на пол и остался лежать. Мне показалось, что это безразличие висело в воздухе так плотно, что можно было потрогать его руками. Во дворце я ощутил то же самое.

Нахмурившись собственным словам, Вэй Чиен передернул плечами и торопливо спрятал ладони в широких рукавах.

— Император сумасшедший, совершенно сумасшедший, — негромко и отчетливо продолжил он. — Но такой силы я в нем не чую. Иногда он говорит на разные голоса, а прибывшие послы частенько покидают дворец по частям. Зал пропитан запахом крови, но, несмотря на все это, император слаб. Даже умирающее животное может изувечить человека, так и ему ничего не стоит разрубить кого-нибудь на куски, но он все равно лишь умирающее животное. Недавно он на сутки заперся в библиотеке, в той части, где хранятся свитки о министрах и знатных семьях. Он что-то нашел там — письмо или портрет, я не знаю, но нес он его как величайшую драгоценность, и звук был таким, будто он задыхается. Я стоял в коридоре, он прошел совсем близко, и пахло от него железом. Спустя некоторое время он промчался назад, и тот же старый свиток тлел у него в руках; а после он уничтожил всю библиотеку, и от треска закладывало уши. Только Мастер остановил это безумие — в его присутствии император контролирует себя куда лучше, но недолго. Ладно, давай сюда свои записи — кажется, я совсем не знаю, о чем говорить… Быть слепым шпионом не так-то просто.

Ощупав шероховатую поверхность листа, Вэй Чиен недоверчиво приподнял разрубленную шрамом бровь.

— Выпуклые чернила? — недоверчиво переспросил он. Кончики пальцев порхали по гладким объемным символам. — Что ты добавил в них? Очень удобно.

Пробежавшись по небрежно записанным фразам, юноша снова нахмурился и оттолкнул от себя лист.

— Чушь какая, — раздраженно проворчал он. — Откуда я знаю, как император относится к пленникам? Они спокойно бродят по дворцу, руки-ноги у них на месте, а что я еще могу сказать? Старшая принцесса получила должность при дворе и больше не собирается возвращаться; приближаться к ней у меня нет никакого желания. Она пугает. Сердце ее ни разу не сбилось с ритма и кажется вовсе неживым, я даже не знаю, есть ли оно. Младшая же расползлась, как сгнившая тряпка. Отчаяние и слезы — больше ничего не могу сказать… Она будто не в себе. И смертью от нее веет так же сильно, как и от императора, не решусь предположить, кто из них протянет дольше. А вот принц — ты ведь на него ставишь, верно? — принц вовсе непонятен. Он то держится с достоинством, то заискивает, то запирается в своих покоях, то сутками отирается у дверей Мастера. Слуги таких слухов напустили, что даже у меня волосы сами по себе шевелятся, а вырос я не слишком трусливым… Да не фыркай ты так, я ведь не ставлю это тебе в укор — я выжил, ты выжил, о чем еще мечтать? Что было, то уже давно пылью покрылось, забудем.

Монах во все глаза разглядывал его и никак не мог связать образ упрямого ребенка с изящным, в некоторых моментах даже высокомерным юношей. Вэй Чиен говорил небрежно, но речь его была плавной и приятной для слуха.

— Опять смотришь. — Юноша тоскливо вздохнул и помахал рукой перед лицом монаха. — О ком я еще должен тебе рассказать? Да, Мастер…

Вэй Чиен ненадолго замолчал.

— Мастер бережет императора, как наседка цыпленка, — неохотно начал он. — Почему, я не знаю. Не то власть, не то забота. Я не могу разобраться, прости. Если уж выбирать из тех, кому можно будет передать твои знания, то я скорее доверился бы Мастеру, нежели принцу. Господин Ло давно рядом с императором, и все вспышки ярости именно министру приходится сглаживать, а то и наводить после них порядок. Наверняка ему было бы проще, верни тот свое спокойствие. Однако и Мастер очень взволнован и раздражен, и еще его мучает боль. Проклятое место — у каждого внутри рана, каждый молча кровоточит. И все же я скорее доверился бы ему, чем принцу.

Монах дважды протестующе постучал по