Режиссер из 45г II - Сим Симович

тихой, будто город сам решил дать им передышку от вечного грохота строек и звона трамваев. Они шли по пустынным переулкам в районе Остоженки, где старые липы уже начали ронять на тротуар первую, еще не сухую, а мягкую золотую листву.

Володя чувствовал, как с каждым шагом тяжесть прожитого дня — споры с Борисом Петровичем, кастинги, поиски пленки — осыпается с него, как ненужная шелуха. Он не был сейчас режиссером. Не был человеком, знающим, что произойдет через десятилетия. Он был просто мужчиной, который крепко сжимал в своей руке теплую ладонь любимой женщины.

— Смотри, — прошептала Алина, останавливаясь у чугунной ограды небольшого заброшенного сада. — Какая луна. Как серебряное блюдо.

Володя посмотрел вверх. Огромный диск висел между ветвями лип, подсвечивая края редких облаков. В этом свете лицо Алины казалось фарфоровым, а глаза — глубокими омутами.

— Знаешь, — тихо сказал он, притягивая её к себе, — я ведь только сейчас понял, что этот вечер — первый, когда я не думаю о завтрашнем дне. Совсем.

— И не надо, — она прислонилась головой к его плечу, вдыхая запах его пиджака — смесь свежего ветра и домашнего уюта. — Расскажи мне что-нибудь. Не про кино, не про планы. Просто… что-нибудь красивое. Ты ведь обещал Блока.

Володя улыбнулся. Он вспомнил старый томик, который лежал у него на тумбочке, — подарок матери, сохраненный через все пожары войны. Стихи всплывали в памяти сами собой, легко и естественно, будто они всегда там жили, дожидаясь именно этого часа.

Он заговорил негромко, и его голос в тишине переулка звучал необычайно глубоко:

— Вхожу я в темные храмы,

Исполняю бедный обряд.

Там жду я Прекрасной Дамы

В мерцаньи красных лампад…

Алина замерла, боясь шелохнуться. Её дыхание стало ровным и тихим. Володя продолжал, глядя не на луну, а на неё, чувствуя каждое слово кожей:

— О, я привык к этим ризам

Величавой Вечной Жены!

Высоко бегут по карнизам

Улыбки, сказки и сны…

Он замолчал на мгновение, перебирая пальцами её ладонь. Стихи Блока в этом сорок пятом году, среди послевоенной Москвы, звучали как музыка из другого, чистого мира.

— Как ты это делаешь? — спросила она, поднимая на него глаза. — Ты читаешь так, будто это не слова в книге, а то, что ты сам чувствуешь прямо сейчас.

— Потому что это и есть то, что я чувствую, — он коснулся губами её лба. — Вся эта суета, Аля… она ведь нужна только для того, чтобы в итоге наступил вот такой вечер. Чтобы мы стояли здесь, и над нами была эта луна, и не было больше ничего, кроме твоего дыхания.

Они пошли дальше, медленно, наслаждаясь каждым мгновением. Володя больше не читал, он просто слушал тишину. В одном из окон старого дома кто-то играл на пианино — неумело, старательно, какую-то простую мелодию. Где-то вдалеке прокричал паровоз на Киевском вокзале. Но эти звуки не мешали им, они лишь подчеркивали их уединение.

Когда они подошли к дверям её дома, Володя не захотел её отпускать.

— Пойдем к нам? — тихо спросил он. — Мама уже спит, мы просто посидим на кухне. Попьем чаю. Посмотрим на звезды из окна.

— Пойдем, — так же тихо ответила она.

В его комнате было прохладно и пахло сушеными травами — Анна Федоровна всегда раскладывала их на зиму. Они не зажигали свет, им хватало того серебряного сияния, которое лилось из окна. Володя усадил Алину в старое кресло, накрыв её плечи пледом, а сам сел на подоконник.

— Знаешь, о чем я сейчас подумал? — спросила Аля, глядя на темные крыши Москвы.

— О чем?

— О том, что я самая счастливая женщина в мире. Потому что у меня есть ты. И потому что война кончилась. И потому что сегодня никто никуда не спешит.

Володя подошел к ней, опустился на колени у кресла и взял её руки в свои. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри него окончательно затихает тот вечный, тревожный шум, который преследовал его всю жизнь. Здесь, в этой полутемной комнате сорок пятого года, он нашел то, чего не мог найти в своем сверкающем будущем — абсолютный, кристальный покой.

— Ты моя Прекрасная Дама, — прошептал он, и в его голосе было столько нежности, что Алина невольно зажмурилась. — И никаких обрядов не нужно. Только будь рядом.

В эту ночь работа, сценарии, споры с Морозовым и творческие муки казались чем-то бесконечно далеким, будто они происходили не с ним, а с каким-то другим человеком. Для Володи Леманского существовала только эта комната, этот серебряный свет и женщина, чье сердце билось под его рукой.

Вечер и ночь принадлежали только им. И в этой тишине рождалось нечто более важное, чем любое кино — рождалась их общая, настоящая жизнь.

Царила густая ночная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старых ходиков где-то в глубине квартиры. Единственный источник света — узкое окно в конце коридора — заливал дощатый пол призрачным, серебристым сиянием.

Они стояли в этом неверном свете, совсем близко друг к другу. Володя всё еще не выпускал её руку, чувствуя, как его собственный пульс бьется где-то в кончиках пальцев. Алина подняла на него взгляд. В полумраке её лицо казалось высеченным из драгоценного камня, а глаза светились отраженным лунным светом.

— Аля… — прошептал он, и его голос сорвался, став хриплым.

Он медленно, почти благоговейно, коснулся её щеки. Его пальцы, привыкшие к холодному металлу камер и жесткости монтажных столов, теперь с невероятной чуткостью улавливали бархатистую нежность её кожи. Алина не шелохнулась, лишь чуть прикрыла глаза и едва заметно выдохнула, подаваясь навстречу его руке.

Володя осторожно провел большим пальцем по линии её челюсти, коснулся мочки уха, зарылся ладонью в мягкие, пахнущие ночным ветром волосы. Дистанция между ними сокращалась, будто само пространство сжималось, выталкивая всё лишнее. Когда он наконец коснулся своими губами её губ, это не было вспышкой — это было медленное, глубокое узнавание. Сначала осторожное, почти невесомое, как проба на вкус, но с каждой секундой этот поцелуй становился всё настойчивее, всё глубже.

Алина ответила сразу. Её руки, до этого висевшие вдоль тела, обвились вокруг его шеи, пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе, не давая ни на миллиметр разорвать этот контакт. Володя почувствовал, как внутри него, где-то за ребрами, начинает разгораться жар — не тот суетливый, поверхностный зуд из прошлой жизни, а мощное, глубинное пламя, которое согревало и пугало одновременно.

Его руки соскользнули на её талию, прижимая её к себе так крепко, что он почувствовал бешеное биение её сердца через