Режиссер из 45г II - Сим Симович

тонкую ткань платья. Поцелуи становились рваными, горячими — он целовал её веки, виски, жадно вдыхая аромат её кожи. Градус этой тихой страсти нарастал с каждым вдохом. В этом не было никакой пошлости, только бесконечное, накопленное за годы одиночества желание быть единым целым с тем, кто тебя по-настоящему понимает.

— Пойдем… — едва слышно выдохнул он ей в самые губы.

Володя притянул Алину к себе. Здесь, в этом маленьком защищенном пространстве, мир окончательно перестал существовать. Не было сорок пятого года, не было Мосфильма, не было прошлого из будущего. Осталась только эта осязаемая, пульсирующая нежность.

Он снова накрыл её губы своими, чувствуя, как Алина доверчиво расслабляется в его руках, отдавая ему всё своё тепло. Его ладони медленно скользили по её спине, запоминая каждый изгиб, каждый трепет её тела. В этом моменте, в этой тихой московской ночи, Володя Леманский окончательно понял, что его второй шанс был дан ему именно для этого — чтобы научиться любить не по-киношному, а по-настоящему, каждой клеткой своей вновь обретенной души.

Глава 4

Сентябрьское солнце, еще не жаркое, а ласковое и прозрачное, пробилось сквозь неплотно задернутые шторы и рассыпалось по комнате золотистыми пятнами. В открытую форточку вливался свежий утренний воздух, пахнущий остывшей за ночь Москвой, речной сыростью и чем-то неуловимо радостным.

Володя проснулся первым. Он лежал неподвижно, боясь нарушить эту хрупкую, звенящую тишину. В его прошлой жизни утро всегда было битвой — с будильником, с головной болью, с нежеланием идти на очередную пустую съемку. Здесь же пробуждение напоминало возвращение домой после долгого и трудного пути.

Алина спала рядом, положив голову ему на плечо. Её дыхание было ровным и тихим, как у ребенка. В утреннем свете она казалась совсем юной и беззащитной: выбившийся из косы локон упал на лицо, ресницы чуть подрагивали, а на губах застыла едва уловимая, спокойная улыбка.

Володя осторожно, одними кончиками пальцев, отвел прядь волос с её лба. Она пошевелилась во сне, теснее прижалась к нему и что-то неразборчиво пробормотала. Он почувствовал, как внутри него разливается такое огромное, щемящее тепло, что на мгновение перехватило дыхание. Все его победы, все удачные кадры и признания коллег не стоили этого одного мгновения — ощущения её тепла под своей рукой.

Алина медленно открыла глаза. Несколько секунд она смотрела перед собой, вспоминая, где находится, а потом её взгляд встретился с взглядом Володи.

— Здравствуй, — прошептала она, и её голос, сонный и нежный, показался ему самой прекрасной музыкой.

— Здравствуй, Аля, — Володя притянул её ближе, целуя в макушку. — Ты как?

— Мне кажется, я всё еще сплю, — она улыбнулась, закрывая глаза и вдыхая запах его кожи. — И мне совсем не хочется просыпаться. Никогда.

— А просыпаться и не нужно, — он осторожно погладил её по спине. — Теперь каждое утро будет таким. Обещаю тебе.

За дверью, в коридоре коммуналки, послышались привычные звуки: звякнула крышка чайника, кто-то негромко кашлянул, пробежал по паркету соседский мальчишка. Жизнь за пределами этой комнаты шла своим чередом, но здесь, в этом маленьком островке света, время замерло.

Алина приподнялась на локте, глядя на него с лукавинкой в глазах.

— И даже если Борис Петрович будет топать ногами и требовать план?

— Пусть топает, — рассмеялся Володя. — У меня сегодня самый важный план в жизни уже выполнен. Я проснулся рядом с тобой.

Она снова прижалась к нему, спрятав лицо у него на груди. Володя обнимал её, глядя на танцующие в лучах солнца пылинки, и чувствовал себя самым богатым человеком в этом израненном, но таком прекрасном мире сорок пятого года. Он знал, что впереди будет много работы, трудностей и споров, но теперь у него был этот якорь, эта правда, которая давала смысл каждому его движению.

— Я люблю тебя, — тихо сказала она.

— Я тебя тоже, Аля. Больше жизни.

Они еще долго лежали в объятиях друг друга, слушая, как просыпается город, и наслаждаясь этой новой, кристальной чистотой своего общего утра.

Дверь комнаты открылась с тихим, едва слышным скрипом. Володя и Алина вышли в узкий коридор коммуналки, всё еще окутанные облаком ночной нежности, сонные и оглушенные наступившим утром. Володя придерживал Алину за талию, и она, вопреки обычному стеснению перед соседями, не отстранялась, а только теснее прижималась к его плечу, пряча улыбку в воротнике его домашней куртки.

На кухне уже вовсю кипела жизнь, но какая-то особенная, воскресная. Сквозь высокие окна, засиженные за лето мухами, но тщательно вымытые к осени, падали длинные, густые столбы света. В них медленно плавал сизый дымок от плиты и золотистая кухонная пыль.

Анна Федоровна стояла у окна, спиной к двери. Она что-то увлеченно помешивала на сковороде, и этот звук — ритмичное шкворчание масла — казался Володе сейчас лучшим саундтреком в мире. Заметив их краем глаза, она не обернулась сразу, давая им секунду привыкнуть к свету.

— Проснулись, голуби… — негромко, с какой-то особенной певучей теплотой проговорила она.

Когда она наконец повернулась, Володя увидел её глаза — мудрые, всё понимающие и светящиеся таким глубоким материнским счастьем, что у него на мгновение перехватило горло. В этой новой жизни у него была мать, и сейчас она благословляла его без единого слова, просто глядя на него и на Алину.

— Мам, мы… — начал было Володя, но она мягко перебила его, взмахнув полотенцем.

— Знаю, сынок. Всё знаю. Садитесь живо к столу, пока горячее. Аля, деточка, ты чего там в дверях застряла? Проходи, теперь ты здесь не гостья. Вот, на край садись, там солнце самое ласковое.

Кухня была наполнена запахами, которые в сорок пятом значили больше, чем любые изыски. Пахло поджаренным ржаным хлебом, крепким суррогатным цикорием и — о чудо! — настоящим салом, которое прислал по случаю старый сослуживец отца из деревни.

Володя усадил Алину и сел рядом. Стол, накрытый чистой, пускай и со штопками, скатертью, выглядел для него сейчас роскошнее, чем банкетные столы в «Метрополе». Он смотрел на всё взглядом режиссера, но теперь в этом кадре была душа.

— Я сегодня расщедрилась, — Анна Федоровна поставила перед ними тарелку с золотистыми гренками. — И яйца нашлись, Клавочка из седьмой вчера угостила. Кушайте, вам силы нужны. Одному — Москву петь заставлять, другой — эту красоту рисовать.

Алина робко взяла гренку, её пальцы всё еще чуть дрожали. Она подняла взгляд на Анну Федоровну:

— Спасибо вам… за всё.

— За «спасибо» в сорок первом хлеб не давали, — отшутилась мать, но тут же подошла и ласково погладила Алину по волосам. — А за сына —