И пришел слон - Василий Анатольевич Криптонов

иллюзиями, мой дорогой. И поверьте моему опыту. Если сейчас, без денег, вы хотя бы не выбираетесь за город раз в неделю на прогулку, то появись у вас деньги, вы ни копейки из них не потратите на путешествия, а лишь усугубите то существование, которое ведёте, потому что именно его полагаете для себя наиболее удобным.

— Вы, Анна Савельевна, женщина жестокая и, не побоюсь этого слова, безжалостная. Впрочем, откровенная, этого не отнять. Однако что же проку будет, признай я всё, как вы расписали? Не останется у меня мечты, что же останется? Скучный бедный человек с ничем не примечательной жизнью. И влачить мне её, серую, до скончания дней своих…

— Это у вас-то жизнь непримечательная? — вмешался я. — Помилосердствуйте, Леонид! Сколько мы с вами жизней спасли?

— Две.

— А Старцев?

— Старцев и так жил не тужил.

— Господин Старцев в путешествие уехал, — высказался внезапно Борис. — Сразу, как выздоровел.

— Ах, да что вы все меня травите, господа⁈ Это становится невыносимым. Есть у вас чистая ложка, Александр Николаевич? Я жажду шоколада.

— На подставке.

— Благодарю-с.

Угостившись от фонтана по моей проверенной методике, Леонид вздохнул и вдруг устремил на Кунгурцеву исполненный каверзы взгляд.

— А у вас самой-то есть мечта, Анна Савельевна?

— Разумеется, есть. Как бы я жила без мечты?

— И что же сие есмь?

— Сие есмь, как вы выражаетесь, Луна.

— Как, простите?

— Я бы хотела погулять по Луне.

— Как же… К чему?

— Ну, видите ли, Земля наша вся окутана коконом иллюзий, которые создаём все мы, глядя на реальность, и нет от них спасения, нет у меня таких сил, чтобы преодолеть их. А Луна — Луна свободна и людей на ней вовсе нет. Очень бы мне хотелось по ней прогуляться, подышать, так скажем, чистейшим воздухом незамутнённой истины.

— Но это же невозможно!

— Ну разумеется. Мечта и должна быть невозможной, иначе её имеет смысл назвать просто целью и достигать.

— Какая-то, как вы выражаетесь, чушь. Что проку тратить себя на несбыточные фантазии?

— Ах, Леонид, вы унылый материалист, не будемте спорить.

— Да, я материалист и горжусь этим! И вовсе я не унылый. А попросту вы — женщина, и ваш ум настроен на всяческий романтизм.

— Я уверена, у Александра Николаевича тоже есть несбыточная мечта.

— Александр Николаевич, рассудите немедля! Есть у вас подобная ерундовина?

— Вы знаете, была.

— Ну так озвучьте, не томите нас!

— Была у меня мечта жить наполненной смыслом жизнью, не ощущать себя лишь бесполезным винтиком в огромном механизме, о назначении которого могу лишь гадать, а, напротив, ощущать, что поток жизни хлещет непосредственно через меня, что каждое моё действие направлено не на одно лишь презренное выживание, но действительно делает лучше жизнь окружающих меня людей и мою, как следствие.

— Но вы ведь так и живёте!

— Так я и говорю: была мечта.

— Но если сие сбылось, то, по теории госпожи Кунгурцевой, мечтой оно и не было. Речь о несбыточном!

— Было время, когда это казалось несбыточным. Что я могу поделать? Не в моей власти изменить прошлое и заставить себя тогдашнего думать иначе. Хотя… — Я призадумался о границах возможностей магии Ананке. — Впрочем, ладно, это уже слишком глубокие философские темы, не для нынешней ленивой атмосферы.

— Ну а сейчас? — не отставал Леонид. — Сейчас у вас имеется какая-нибудь такая несбыточная фантазия, вроде прогулок по Луне?

— Ну… пожалуй. Только вам не понравится.

— Нет уж, извольте!

— Что ж, извольте. Хочу понять замысел мироздания во всей его сложности и полноте.

— Да я вас умоляю, нет никакого замысла! Случайность, искра, реакция — и вот они, мы. Напридумывавшие себе философий переразвившиеся животные.

— А дух? — вставил Боря.

— Дух! Эманации и не более того. Как будто дух что-то доказывает в плане детерменированности Вселенной. Бред!

— А я в Бога верую, — подключилась вдруг к обсуждению Стефания. — И вообще наша семья очень верующая. Так что мне мечта Александра Николаевича понятна, но не близка, ибо человеку открыто ровно столько, сколько положено, и больше не надо.

— Так на то и мечта, чтобы несбыточная, — улыбнулся я и Стефания улыбнулась мне в ответ.

— Че-пу-ха! — заводился всё сильнее Леонид. — Верующая! Никакая вы не верующая, госпожа Вознесенская. Будь вы верующей — сейчас постились бы, а вы шоколад лопаете.

— Дух силён, — невозмутимо пожала плечами Стефания. — Плоть немощна. — И макнула в фонтан очередную печенюшку.

— С женщинами положительно невозможно разговаривать. У вас, юное создание, полагаю, тоже есть мечта?

— Да. Я хочу купаться в облачках.

— Что-о-о⁈ — Леонид аж подпрыгнул от возмущения. — Да известно ли вам, что такое облака⁈

— Известно. И что с того? Хочу, чтобы они были густые, мягкие, тёплые, чтобы можно было в них нырять и плавать внутри. И никого вокруг на многие километры. Чтобы купаться вовсе без одежды.

Вздрогнул и покраснел Боря, глядя на свою замечтавшуюся подругу. Захлопала в ладоши Анна Савельевна.

— Вас, я полагаю, спрашивать бессмысленно, — буркнул в адрес Бориса Леонид. — У вас сейчас мечта с лица читается не хуже, чем с листа. Рабы! Рабы иллюзий!

— Не обольщайтесь на свой счёт, — сказала Кунгурцева. — Весь ваш матёрый материализм — точно такая же иллюзия, как и всё остальное. И вот она ваша мечта: чтобы весь мир был сугубо материален и понятен, и чтобы никто не думал иначе, дабы не потрясать основы вашей драгоценной иллюзии. Вы как маленький хомячок, представивший себе клетку и мечтающий, чтобы она стала настоящей.

— Вы… Да вы… Да это уже вовсе переходит всякие границы!

В гневе бросив ложечку на стальной поднос, Леонид выскочил из кабинета, будто его кто-то пнул для ускорения. Дверь сразу не закрылась. Её поймал, чтобы частично вдвинуться внутрь, охранник Борис Карлович.

— Здравствуйте, Александр Николаевич. Вам тут письмо пришло.

— Письмо? Очень интересно. Здравствуйте, заходите. Чайку? Шоколад отменный имееся в неограниченных количествах.

— Нет-нет, благодарю, сладкого не почитаю совершенно. Я вот только письмецо вам предоставлю — и откланяюсь. С глубоким почтением-с.

Борис Карлович ушёл, а письмо осталось у меня в руках. Здоровенный конверт из плотной коричневой бумаги, залепленный сургучом и с небрежно выведенным чернилами моим именем